Под прикрытием
Шрифт:
Слегка обижается, надувает губки и крестится на иконы:
– Моему Егору Никифоровичу, уже за пятьдесят пять было - когда меня за него замуж выдали. Его и бить не надо было – только дышать на него сильней, чтоб душу Богу отдал.
По ходящим в Ульяновске сплетням, молодая Софья «залюбила» старика вусмерть… Мол, так «на ней» - в собственной постели, тот и умер. Охотно верю и даже слегка завидую – славная смерть. Если б, мне представилась возможность выбирать…
То – только так и, никак иначе!
– Ну, его нафиг – эти «эксперименты». Давайте мы с вами, Софья Николаевна, вернёмся к старой доброй классике. Лягте на кровать попой вниз и постарайтесь поширше раздвинуть ноги…
Спустя несколько минут:
– Серафимушка, а можно я…?
– Если есть желание карябать мне спину – не стесняйтесь. Но лучше помогайте мне - поддерживая за ягодицы. Вот, так… Что-то меня сегодня на Вас укачивает…
***
На следующей репетиции, в моей актёрской игре никаких улучшений замечено не было.
Разочаровавшись во мне, Певницкий махнул рукой:
– Извините, товарищ Свешников… Я в Вас ошибся! Нет у Вас никакого актёрского дарования.
– Ну, на нет и суда нет…, - облегчённо вздохнул, - может, у меня есть способности гримёра?
Тот, внимательно рассматривая мои руки:
– Как знать, как знать… Ну, а что? Вполне возможно!
– Не могли бы Вы давать мне изредка уроки, Аристарх Христофорович?
Приподняв брови:
– А, почему бы и нет? Если материально заинтересуете, конечно…
– Конечно, заинтересую!
Поменялись местами с Бароном… Первая же репетиция и, режиссёр нашего самодеятельного театра восторженно захлопал в ладоши:
– Браво, молодой человек! Вот именно так и, надо их душить.
Хорошая игра, согласен!
Миша, практически неподдельно напоминал - какого-то сбрендившего на жажде убивать маньячилу, а его жертва также – вполне достоверно, была перепугана до смерти.
– Серафим, я его боюсь…, - сказала она мне по дороге домой.
– «Бояться», удел простушек - которым в большом городе выше панели ничего не светит! Учись управлять своими эмоциями – «весь мир театр и, мы в нём лишь актёры». Кстати… Ты говорила - что умеешь играть на рояле петь и танцевать?
– Когда-то умела, сейчас не знаю…
– В школе имеется пианино – не помешало бы восстановить навыки. Искусство музицирования, пластика женского тела, хорошо поставленный голос – очень много значат для девушки, решившей стать частью высшего общества.
С Нилом Николаевичем я влёгкую договорюсь, а предстоящей очень долгой зимой - всё одно особенно заниматься нечем, пока мой комп не ожил.
Та, печально-отрицающе машет головой:
– Боюсь ничего не выйдет, Серафим! Пианино, оперное пение и балет – считаются чуждыми пролетариату явлениями.
– Это смотря что играть, петь и танцевать. «Искусство принадлежит народу»: это не Пушкин какой-нибудь - это сам основатель первого в мире государства рабочих и крестьян, сказал!
– Брат-Кондрат говорит: «Танцы это мещанство и ничего - кроме полового трения друг об друга не содержат».
– Хм, гкхм… Некоторым дай волю – они комсомол в монастырь превратят!
Однако, проблемка…
– Хорошо! Мы тобой, Елизавета, придумаем свой – пролетарский танец и, не одному человеку в мире - не придёт в голову назвать его «мещанским»!
***
До десяти лет моим воспитанием занималась почти исключительно мама, а она хотела видеть меня непременно «гуманитарием». С самых ранних лет – сколько себя помню, я занимался всякими никому не нужными - как мне тогда казалось, занятиями… Меня же, привлекали всякие железяки да «заклёпочки» - с коими возился отец.
Да, и… В то время, когда другие «нормальные пацаны» в футбол играли, или просто бездельничая ошивались по подъездам - я тащился в музыкальную школу с футляром от скрипки, в изостудию с мольбертом или на бальные танцы с белой обувью в сумке - вызывая их усмешки, нередко переходящие в оскорбления действиями…
Да, ну его на фиг!
По достижения отроческого возраста, я устроил грандиозный бунт и, отец определил меня в «технари» - взявшись за моё воспитание лично. Моя же неприязнь к музыке была настолько сильной, что я даже не стал учиться бренчать на гитаре и распевать во дворе приблатнённый «городской шансон». Хотя, больше чем уверен: это далось бы это мне - просто сказочно легко.
Однако, некоторые полезные навыки - вколоченные с детства ремнём матушки, сохранились.
«Сильная половина» нашей ячейки всё же, после бурного обсуждения наотрез отказалась заниматься этой «ерундой» – хоть и не называя её «буржуазной», после моих разъяснений. А мы с Елизаветой, частенько оставшись после репетиций в неком подобие актового зала школы, разучивали наскоро составленный мной репертуар из вспомнившихся советских песен. А пригласив «тёщу», Надежду Павловну в качестве тапёра - учились танцевать «пролетарку».
Если кто не понял - я так обозвал американский «рок-н-ролл».
***
На самый что ни на есть народный праздник – 7 ноября, произошла премьера спектакля «Подтёлков». Естественно, присутствовала вся партийная организация на самых почётных местах, представители всех ветвей власти, весь волостной актив, самые уважаемые граждане города и его окрестностей.
Ну и школьники – больше половины зала.
Представление прошло на «ура», хотя наш Домовёнок с оттопыренными ушами – в роли вестового Василия (Кассио – лейтенант Отелло), сперва вызывал у публики приступы гомерического смеха. Потом, зрители «прониклись» и, даже не обращали внимание, что на «комиссарше» кожаная куртка (моя) - болталась как на чучеле.
После сцены удушения, наш волостной судья яростно выкрикнул Мишке:
– Жалко расстрел отменили - но десять лет «домзака» я тебе обеспечу, голубчик!
Но, на него со всех сторон все дружно зашикали:
– Так он ж, не знал! Это тот – четырёхглазый «ихтиллихент», всё подстроил… Паскуда!
– Да…?! Ну, тогда по новому Кодексу - пять лет, с учётом смягчающих…
***
В сентябре 1922 года в мире ничего интересного не происходило – за исключением восстания в Греции, разве что…