Чтение онлайн

– Там хорошо, много интересного. Но сначала я хотел с тобой поделиться одной мыслью.

– Ну, говори, что там.

Я придвинулся чуть поближе и слегка склонил голову. Любые разговоры о мятеже ведутся исключительно полушёпотом, будто из суеверного страха ненароком пробудить это страшнейшее событие:

– Как ты думаешь, чем будут заниматься бойцы, не видевшие врага месяцами и годами?

– Известно чем. Работать на стройках, тренироваться в поте лица, учиться. В спасательных операциях участвовать обязательно. Ты к чему клонишь?

– Ещё раз. Боец не видит врага. Он воспитывает свой характер, укрепляет тело, совершенствует навыки. Но ему не на кого направлять свою… природную непереносимость, скажем так. И, как, по-твоему, что будет происходить дальше?

Томми хмыкнул, дёрнул плечом, а потом поднял взгляд. Я продолжил:

– Ладно ветераны – они спаяны в боях и по мелочёвке ссориться не будут. Но молодые! Им же только повод дай. И этих поводов будет со временем больше и больше. Сначала это будут обычные разборки в коллективе – кто старший, кто сильный, кто решает. На уровне дедовщины. Потом пойдут бытовые моменты. Пойдёт своячество по отрядам, по баракам. Вспомни случай с обрезанной музыкой! Идея единой крепкой армии у нас кое-как работала, пока армия была меньше, и состояла из бывалых вояк. Но молодёжь в больших коллективах просто не сможет не делиться на группы. Поначалу эти группы будут соперничать между собой, потом дело может перерасти в серьёзные столкновения. Ты же изучал военную историю, знаешь, как оно бывает. Связисты против танкистов, десантники против инженеров… И здесь дело не в родах войск, которых у нас, конечно, не так много. Дело в людях, которые находятся рядом друг с другом, и по какой-либо причине думают о своих соседях, как о «других».

Формулируя мысли на лету, я по обыкновению смотрел вниз перед собой, в поверхность стола. Посмотрев в лицо Томми, я увидел непонятный прищур человека, которому есть что добавить к сказанному. Но он молчал, и я говорил дальше:

– Так вот, человеку для того, чтобы проникнуться враждебностью к своему ближнему… Ох слово-то какое манерное, не важно… Ему для этого нужно на самом деле совсем немного. Ты не знаешь, но, допустим, в многоквартирных домах самые сложные отношения всегда между соседями. Чем люди ближе друг другу исходно, тем сильнее они начинают вздорить, когда появляется малейший повод. Вот, вздорить – очень меткое слово! Спорить по каким-то вздорным вопросам, по мелочам!

– Я понял, – кивнул Томми, – подведи итог. К чему ты ведёшь и что предлагаешь?

– Хорошо. Я считаю, что рано или поздно проблемы в обществе у нас начнутся. Причём, не в посёлках, где люди достаточно широко расселены, а в армии, где бараки стоят рядом, где много молодых горячих голов и где каждый вооружен. Что по этому поводу делать – я пока не знаю. Но, мне кажется, что остановить этот процесс невозможно, что всё, что мы можем – это как-то урегулировать его, направить в нужное нам русло, например. Постоянные состязания в сдаче нормативов, в успешных выполнениях боевых заданий. Главное – не врать себе о том, что люди достаточно разумны и самодисциплинированны, чтобы быть единой силой. Я верю в наши идеи больше, чем во что-либо, я мечтаю о том, чтобы они сплотили всех живущих. Но я учил историю, и знаю, что это возможно только в самые трудные времена перед лицом внешнего врага.

Я старался говорить негромко, но под конец немного разошёлся и, видимо, повысил голос. Томми поднял палец, предлагая мне помолчать и, не меняя позы, дождался, пока из палатки не вышли последние люди с грязной посудой в руках. Когда их голоса снаружи стихли, он подался вперёд и заговорил негромким спокойным голосом:

– Ты говоришь любопытные вещи. Да, опасность разлада и бунта существует всегда. Я был бы трижды идиотом, если бы не задумался об этом и не предпринял какие-то конкретные меры, верно? Так вот. Раз уж об этом зашёл разговор, скажу я тебе одну вещь. В настоящий момент мы уже активно работаем над созданием внутренней разведки. Тщательно разбавляем новые и не очень отряды людьми, которым мы можем доверять. Пока отряды малочисленны, а молодых бойцов, в чьей верности мы можем быть уверены на все сто процентов вовсе нет, процесс идёт очень непросто. Но он движется. Эта программа – целиком в ведении Мухи, и это обстоятельство меня, честно говоря, успокаивает, здесь ему можно довериться. Осведомителей приходится воспитывать и проверять прямо по ходу действия, давая ложные поводы для беспокойства, контролируя и проверяя через других агентов. Это очень непросто, пока больше похоже на какую-то мышиную акробатику, ей Богу. Но сейчас, в относительно спокойной ситуации, мы уже нарабатываем свои методы и готовим кадры.

– Предлагаешь начинать с тотальной слежки? Устроить шпионское государство?

– Нет, десять тысяч раз нет! Но пока наша армия не имеет нормальных форм, пока мы плохо представляем, с какими сложностями можем столкнуться в дальнейшем, нужно работать и в этом направлении тоже. И не говори больше о шпионах, это разведка. Что за манера спешить с выводами! В данный момент нам нужно быть готовыми ко всему, действовать на упреждение, обеспечить себе возможность пресечь любую смуту в зародыше… И наладить работу спецслужб, что всегда пригодится. Один хороший разведчик сам по себе стоит целой армии! Ты ведь читал Сунь Цзы, должен понимать.

– Я прекрасно всё это понимаю. Но… Устоим ли мы перед соблазном приставить шпика к каждому офицеру? Не просрём ли ценности свободы? Такие вещи могут происходить незаметно.

– Знаешь, за прошедшее время слово «свобода» брало в рот столько подонков, что оно до конца времён пропиталось их ядовитой слюной. Так что давай будем обращаться с ним поаккуратнее. Тем более, что свобода в любом, а тем более в нашем обществе, всегда относительна. Многие за таковую почитают анархию, и вот как раз им нельзя оставлять ни единого шанса. Но ты тоже говоришь дело, и мы будем сочетать разумное управление с чётким контролем. Великое множество раз я думал над тем, насколько проще было бы построить жёсткий деспотизм, но это не наш путь. Я хочу видеть свободный рынок, свободу совести и свободу творчества. Но свобода как безвластие и вседозволенность, какой её понимает большинство тех, кто работает на полях в своих посёлках, это полный крах всего. Такую свободу нужно травить без малейшей передышки, постоянно. И в этом наш самый важный бой.

Мне было нечего возразить. На фоне таких уверенных и хлёстких аргументов любые замечания касательно опасности тоталитаризма звучали бы как детский лепет. В знак того, что тема исчерпана, я кивнул и начал медленно прихлёбывать кофе. За несколько мгновений до того, как пауза в разговоре стала неловкой, Томми смягчился в лице:

– И всё же, как там Шепард? Где полные энтузиазма отчёты?

– Ты знаешь, он сейчас в таком состоянии, что лишний раз лучше не дёргать. Взлохмаченный весь ходит, бреется раз в неделю, мало с кем общается. Отчётов не пишет, говорит, что скоро будет такой отчёт, что все обалдеют, а пока, мол, не приставайте. В последнем сообщении значилось, что интерфейсная часть полностью разгадана и частично расшифрован язык пришельцев. Таки действительно, он настолько похож на язык индейцев майя, что можно брать учебники, каталоги иероглифов, и прямо вот так напропалую читать! Одна беда: майянский язык достаточно плохо известен, и всё, что у нас есть, это правила писания и несколько сотен слов. К счастью, на данный момент нам достаточно и этого. Я изучил схему работ и могу сказать, что главная задача сейчас упирается в расшифровку системы координат, используемой пришельцами, и разработку способов их интерпретации в наши координаты – широту и долготу. Если они используют ту же двадцатиричную систему счисления что и майя, то ждать нам осталось не так уж и долго.

– Отлично. Просто замечательно! Нужно перевозить точку сюда, я хочу следить за всеми работами. Что планируется дальше, кстати?

– Собственно, что я и сказал. Будет подобрана модель интерпретации, а там останется только её правильно приложить к системам координат. Делать это придётся понятно как – ставить эксперименты, отправлять в неизведанные дали экспедиции. А потом пытаться понять, где это они только что погуляли.

– Слушай, а может еще всё-таки попытаться сунуть туда видеокамеру на длинной ручке? Ну как я хотел, ещё когда пацаном был, да не успел?

– Мы уже попробовали один раз. Ничего не получилось. Точнее, мы не смогли увидеть то, что находилось по ту сторону портала, но зато кое-что поняли о принципах работы самой точки. Камера не записала вообще ничего, после кадров с приближающимся порталом сразу же следовали кадры, отснятые уже возвращаемой камерой. Пять секунд пребывания ТАМ будто не существовали вовсе.

– Ха. И о чём это нам говорит? И как быть с тем, что я всё-таки запомнил во время единственного своего прыжка?

– Говорит это о том, что телепортация происходит через какое-то хитрое пространство или измерение, которое характеризуется как раз отсутствием пространства как такового. А заодно, и времени. Объяснение, конечно, ни к чёрту, но это всё, что мы можем сказать на данный момент. Твои же воспоминания о некотором пребывании ТАМ были, судя по всему, просто растянувшимся впечатлением от входа и выхода. Хотя, опять-таки, точно сказать не берусь. Нужны эксперименты, много экспериментов.

Томми подпёр подбородок рукой и с мечтательной улыбкой устремил взгляд куда-то за откинутый вход палатки, в блиставший полднем весенний день.

– Отрадно слышать такие вещи. Стало быть, продвигаются дела, а то я уж огорчаться начал. Отчёты с Шепарда сбивай исправно, а то устроили тут вольницу. Я понимаю: научная работа, творческий поиск, ранимая натура… Но важность работы невероятная, так что проконтролируй, чтобы к отчётам прикладывались все теоретические наработки, полнейшая документация. А то ишь, раскапризничался, деловая колбаса. Ладно, давай дальше рассказывай. Как движется подготовка молодняка? И что там у тебя с девушками происходит?