Чтение онлайн

Почти не слушая его, отрицательно качаю головой.

– Да, да, точно тебе говорю, и буквально каждый мог это сделать, просто сидя у себя дома… – все говорит Дин, но я уже совсем его не слушаю, я уже не здесь.

Зашуршав, развернулась тонкая бумага, сложенная в несколько слоев, открывая для меня целый мир далекого прошлого. Крошечный почерк Альберты, строчка за строчкой сливается в почти неразборчивую чушь, но я могу узнать его из тысяч других. Сестра всегда так писала, а я всегда мог прочитать, будучи одним из немногих, кому это было под силу. Он почти не отличался от ее детского почерка, разве что, некоторые буквы потеряли свою округлость и приобрели более точную, угловатую выразительность.

«Здравствуй, Оскар. Давно хотела тебе написать, но все боялась, что ответ мне так и не придет. Только сегодня наткнулась на бумагу, лежавшую на столе, и не удержалась, решила написать, даже если письмо отправится в никуда.

Для начала, хотела у тебя попросить прощения. Прости меня, пожалуйста, за мое непонимание, за упрямство и эгоизм. Знаю, я должна была дать тебе поддержку, ты ведь так в ней тогда нуждался, для тебя это тоже было непростым решением. Я даже не… Ладно. Надеюсь, ты за это не сердишься.

Прямо не верится, что прошло больше чем полтора года с момента, когда мы виделись последний раз. Я слышала, что ты сейчас в Австралии. Это правда? Передают только хорошие новости обо всем, что там сейчас творится. Неужели это действительно так, и я просто зря волновалась за тебя? Обязательно напиши мне и пришли ответ. Я положила в конверт ручку и листочек. Много можешь не писать, нескольких слов мне хватит, я хоть буду знать, что у тебя все хорошо, а то мама тоже переживает, говорит, что ты не писал ей больше двух месяцев.

Вчера я как раз была у матери, занесла ей еды и лекарств, ее подагра разыгралась еще сильнее, и она почти не встает с постели уже как неделю. Ты знаешь, после смерти отца она стала чересчур болезненной, но за последний год все стало еще хуже. Я только и успеваю врача присылать к ней. Чувствую, скоро придется забирать ее к себе. Боюсь только, что Тиль будет против этого, но мне его мнение абсолютно не важно.

Знаешь, наш брак с ним постепенно разваливается, трещит по швам в буквальном смысле этого слова, и нас связывает только Вольф. У меня своя жизнь, у него своя, бывает даже, что он и домой ночевать не возвращается. Ладно, если бы меня это еще волновало как-то, а то ведь я абсолютно ничего не чувствую, ни ревности, ни злобы, абсолютно ничего. Недавно он даже предложил мне завести раздельные спальни, и я с удовольствием согласилась. Теперь хоть мне не нужно просыпаться каждый раз, как он пьяный заходит в комнату и валится с ног, дыша мне в лицо перегаром.

В самом городе почти ничего не поменялось, также все ветшает и закрывается. Кстати, «Дукат» таки закрылся, его хозяин умер. Бывшее кафе выкупил бар, расположенный по соседству, для своего расширения. Очень жалко, там такая вкусная выпечка всегда была, наверное, самая вкусная в городе.

Пару дней назад видела твоего школьного друга Гая Линдермана, я его и не узнала сразу, так он похудел, осунулся, даже постарел. Клянусь, он выглядит сейчас лет на сорок. Мне его так жалко стало, хотела с ним заговорить, а он меня и не узнал, а может, сделал вид, что не узнал. Порой мне безумно неловко, за то, что я одета богаче основного населения города и могу позволить себе намного больше.

Даже и не знаю, о чем тебе написать еще. Вроде бы так много всего хотелось сказать, а теперь вижу, что и так написала лишнего. Не знаю, уместно ли все это.

Как будет возможность, напиши, пожалуйста, мне ответ. Нескольких слов мне хватит, я говорила уже об этом. Не знаю, за какое время доходит почта к вам в Австралию, но, надеюсь, что на момент получения послания у тебя все хорошо. Я, мама и Вольф желаем тебе удачи на фронте и чтоб ты вернулся живым и здоровым. Слава единству! Ты сделал правильно тогда, что отправился нас защищать, ты поступил храбро, как и подобает настоящему мужчине. Будь здоров, братик, и не держи на меня зла, ведь я искренне верила, что думаю правильно».

Закончив, я прочитываю письмо еще раз и еще, провожу подушечкой пальца по зачеркнутым словам, по знакомому сумбурному почерку, ощущая все те чувства, с которыми оно было написано. Осторожно сворачиваю бумагу в несколько раз и кладу ее в чистый внутренней карман.

На несколько мгновений я вновь очутился дома, в родном городе, пусть и не в том, каким он мне запомнился. Я представляю Альберту, вкладывающую частичку своего тепла в каждое слово, представляю своего племянника, играющего возле нее, мать и весь родной город, о котором почти ничего не было написано, но сам факт того, откуда это письмо, протягивает невидимою ниточку, связывающую меня с полузабытым чувством домашнего очага.

Пытаюсь зажать пальцами ручку, но это получается не с первого раза, я так давно не писал, что мне трудно это делать, кажется, что и пальцы не мои. А что писать? Так много всего случилось после моего отъезда, а рассказать и не о чем. У нас все разное: проблемы, жизни, пути. Мы больше не дети с почти одинаковым мировоззрением, теперь все изменилось. Она осталась там, а я здесь, вроде и близкие, но в ту же минуту и чужие. Это не объяснить с первого раза, да и со второго тоже, просто все уже не так, как раньше, мы уже другие.

Пишу стандартными наборами фраз, не особо раскрывая душу и не загружая ее своими проблемами, все равно она примет очень близко к сердцу то, что для меня стало лишь суровой обыденностью. Она должна думать, что здесь все хорошо, не хочу, чтоб кто-то попросту переживал за меня и жалел всех нас, ведь мы выбрали такую стезю осознанно.

Перечитываю. Мое письмо уж очень скупое, написанное очень стандартно и почти бесчувственно, далеко не так, как письмо сестры, но, как его переписать, я не знаю, поэтому запечатываю в конверт только то, что у меня получилось.

Внутри пустота, как-то тяжело сейчас и неуютно от всего этого. Вроде бы изначально письмо мне принесло радость, а теперь я грущу из-за него. Сложно разобраться в своих чувствах, особенно когда ты в них неуверен. Хотя разве можно хоть в чем-то быть уверенным?

ГЛАВА 6

– Держи, – Артур дает мне в руки острый осколок зеркала. – Вот так вот. Чтоб лицо я видел. Да, вот так и держи.

С трудом выдавив на ладонь пару капель геля для бритья из полупустого тюбика, он втирает их в густые заросли черной щетины, успевшей превратиться в небольшую бороду. Отбивая лезвиями солнечные лучики, заблестела острая бритва и проделала узкую, гладкую тропу на щеке, забиваясь грубыми волосами. Ополоснув ее в миске с водой, Артур продолжил свой ритуал, медленно, тщательно, движение за движением.

– На кой хрен оно тебе нужно? – искоса поглядывая на действия друга, спросил Генрих.

– Хочу выглядеть хорошо, и так запустил себя. Почти забыл, как бритвой пользоваться, с такими темпами еще забуду, как мыться и белье менять, хотя и об этом-то постепенно забываю, – выбривая шею, стал отвечать Артур. – Это же вас устраивает ваш вид, а вот меня нет, не хочу как дикарь выглядеть.

– Борода – это вполне нормально, – почесывая заросшую щеку, вел Генрих.

– Возможно…возможно… – Артур добрался до подбородка. – Оскар! Держи прямо, не опускай, я же себя не вижу.