Чтение онлайн

Чувства мои обострились до предела. Я хотел женщину. Обоняние мое, всегда отличавшееся какой-то звериной остротой, стало таким, что я боялся только одного — чтоб у меня не вырос собачий нос. Повод для тревоги был. В октябре нас повезли собирать виноград. Автобус, в котором мы ехали, летел по трассе со скоростью не менее семидесяти километров в час. Окна были закрыты, лишь верхние люки обеспечивали минимальную вентиляцию. И вдруг я почувствовал запах арбуза. В автобусе арбуз никто не ел, это я знал. Я вскочил, я понял, откуда этот запах. Я посмотрел в заднее окно автобуса. И успел увидеть.

На шоссе валялся раздавленный арбуз. Мы проехали над ним.

«Зачем мне такой звериный нюх?» — подумал я про себя.

Ныли кончики пальцев. Я знал, отчего это. Я хотел женщину. Еще со времен моей любви с Женей мне были знакомы эти откровенные проявления плотского желания.

Про непрерывный торчок в брюках я уже не говорю.

Это было как бесплатное приложение к букету других проявлений похоти.

Найду себе. Найду, думал я.

Я купил бутылку мадеры и два бублика, на большее не хватило денег. Я пошел на пляж. Там, в дальнем его конце, огромной пирамидой высились лежаки, они были сложены на зиму, и в их лабиринте находили приют влюбленные и алкаши. Обычно я приходил сюда с какой-нибудь подружкой, но сегодня я впервые пришел сюда в качестве выпивохи. Пройдя три или четыре поворота среди хлипких деревянных конструкций, я нашел укромное местечко и уселся. Осенний ветер горестно и сладко выл где-то над головой. Мне показалось, что я остался один на всем белом свете.

Я открыл бутылку и жадно стал пить. Меня мучила жажда, и получилось, что вместо воды я пил вино. Я пил его, как воду. Залпом я высосал большую часть бутылки.

И меня сразу повело. Бублик не лез в горло, да он уже и не мог спасти меня от опьянения.

Я вспоминал Женю. Почему-то только ее. Где ты, моя первая девушка, любовь моя, где ты? Почему ты забыла меня, своего мальчика, почему? Отчего ты не пишешь мне, ведь нам было так хорошо вдвоем, отчего? Зачем ты променяла меня на кого-то другого, зачем? Неужели ты позволяешь ему ласкать свое нежное тело, неужели? Когда же мы увидимся снова, я ведь по-прежнему люблю тебя, когда же?

Я запихивался бубликом и запивал его вином, которое теперь казалось противным.

Удивительно, но я четко, как мне казалось, сознавал, что я пьян. Ноги стали ватными. Хотелось лечь на лежак. Еще минута и я бы, наверное, лег и уснул.

Но я услышал, что в мире есть еще люди. Я прислушался. В нескольких метрах от меня в галерее лежаков кто-то шептался. Похоже, парочка подростков.

Я встал и тихо пошел в направлении источника звука. Пройти не удалось. Но они были рядом, за стеной лежаков. Я стал кружить по лабиринту с целью выйти непосредственно в их галерею. Никак не получалось. Тогда я вышел из пирамиды и зашел с другой стороны. Ага, вот другой вход. Я пошел по нему. Конкретной цели у меня не было. Я шел, ступая осторожно, как кот.

Сначала я услышал их голоса. Совсем юные. Он что-то требовал, она возражала. Я сделал еще два поворота и понял, что они совсем близко, за вот этим рядом лежаков. Теперь я мог разобрать, о чем они говорили. Собственно, песня была стара, как мир.

— Лежи спокойно, что ты вертишься.

— Петя, не надо, я боюсь.

— Не бойся, мы всегда будем вместе.

— Петя, пусти меня, Петенька, давай в другой раз.

— Ты каждый раз так говоришь, а сама водишь меня за нос.

— Перестань, Петя, не надо.

Я придвинулся еще ближе, посмотрел сквозь доски лежаков и узнал их. Это были восьмиклассники нашей школы. Ее, кажется, звали Лина. Редкое имя. Она лежала на пляжном топчане, плащ ее был расстегнут, юбка задрана, ноги в светлых чулках были высоко обнажены. Лица паренька я не видел, он был ко мне спиной.

Но я хорошо видел, что он делал. Торопливо и суетно он стягивал с ее бедер лиловые трусики.

— Петя, перестань, нельзя, я еще ни с кем, — ее голос стал паническим.

— Сейчас, Линочка, потерпи, я сейчас, — он стал расстегивать свои брюки.

— Петя, мы не должны, я боюсь, не надо, — она заплакала.

— Лина, потерпи, я иду, потерпи, — путаясь в штанинах, он двинулся к ней.

И дикая, бессмысленная злоба вдруг затопила меня. Одним прыжком я преодолел разделявшее нас расстояние. Я схватил его за шиворот и рванул к себе.

— Ах ты сволочь! Сейчас я тебе оторву яйца, и ты будешь терпеть всю оставшуюся жизнь! Хрен ты моржовый, ты будешь сейчас жевать песок, и ползать у меня в ногах!

Нет слов, которыми можно было бы описать тот ужас, который застыл на лице паренька. Он оцепенел и неподвижно висел, удерживаемый моей рукой. Словно нашкодивший кот. Девчонка широко открыла рот, хватала воздух, но не могла произнести ни звука.

— Сука, педераст! — непонятная, звериная злоба охватила меня.

Я ударил его головой об стенку из лежаков, потом еще раз и еще. Брызнула кровь. Пацан закрыл лицо руками, а я все бил и бил. Он стал оседать на песок.

— Перестань, ты убьешь его, — услышал я откуда-то издалека.

Я повернулся к ней. Губы ее дрожали, я увидел голое тело. Почему-то в память врезалось то, что между ног у нее почти не было волосиков. Она пыталась надеть трусики.

— Пошел вон отсюда! — рявкнул я на несостоявшегося соблазнителя. — Быстро!

И он побежал. Безропотно и быстро. Он выл и всхлипывал.

Я подошел к ней.

— Не спеши так, — прошептал я и присел рядом с нею на корточки.

Я положил руку на ее ногу. Погладил кверху. Посмотрел в ее лицо. Страх застыл в ее глазах. Она была бледна, как луна.

— Ляг. Зачем тебе этот сосунок, я сделаю все, как надо.

Ответ ее прозвучал, как выстрел. Хотя говорила она очень тихо.

— Если ты это сделаешь, я повешусь.

Я мгновенно протрезвел. Боже! Какая я свинья! Зачем я так поступил?

— Прости, я пьян, — прохрипел я и побежал прочь.

В дальней галерее, ничтожный и жалкий, я блевал и плакал, и хмель медленно выходил из меня, подлого и вонючего скота.

И не было мне оправдания.

В классе происходят странные вещи. В сентябре Мишка ухлестывал за Наташкой.

Это было видно невооруженным глазом. А в ноябре за той же Наташей стал ходить Игорь. И обоим она, похоже, благоволила. Теперь Мишка перекинулся на Катеньку.

Димочка с новенькой ходят в школу, держась за ручки. Людка с Толяном даже на переменках убегают на черную лестницу. Ленка строит глазки физику.

Сплошной лямур.

Дома проблем не убавилось. Отец уезжал на неделю. Когда вернулся, то первые дни у нас была сплошная идиллия. А потом на работе был аванс, наотмечались, и все стало, как и прежде. По вечерам хожу в Сашке. Наконец зашла к нему в дом.

Ничего, обошлось. Он у меня послушный. «Я ничего не сделаю без твоего согласия». Так он говорит. А на что я согласна? Даже и не знаю. Мне приятны его ласки, его внимание. Он стал делать мне подарки, и теперь у меня проблема, как ими пользоваться. Например, чулки. Красивые, стильные. Но если их надеть, мать сразу заметит. Спросит, где взяла? Что отвечать? Скажу, нашла в туалете.