Подружка Мелинои
Шрифт:
– А если бы ей удалось взорвать судно? Ты ведь не колебался ни секунды, и я уверен, что не за себя боялся. Ты…
Виктор поднял обе руки, словно сдаваясь:
– Лучше дайте еще пива, Николай Львович! – прервал он отповедь шефа.
– На! – буркнул Горыныч, передавая ему банку.
– Будете смеяться, но колебался. Доли секунды колебался. Я видел иной выход, но риск был слишком велик. Теперь вот…
Виктор отхлебнул напиток и закашлялся. Шеф уже остыл и перестал сопеть.
– Будь уверен, что ты выбрал правильный вариант. Я не успокаиваю, а констатирую факт. И благодарен тебе за спасенные жизни.
– Ладно, я понял. Просто стрелять-то пришлось в безоружного человека. И с первого раза…
Виктор вдруг вспомнил широко раскрытые глаза молоденькой девушки, чем-то похожей на Кэй. Ее звали Юлия. Да, она уже готова была нажать кнопку остановки двигателя, но все, чего девушке хотелось, – вернуться домой. Она смотрела в глаза Виктору прямо и спокойно. Жизнь-смерть. Равновесие. И другие люди – Хранители. Они окружили ее, обнажив ножи, готовые ринуться в бой. Каким же тяжелым показался Виктору тогда пистолет. Выстрелить, чтобы закрыть голубые, как небо Земли, глаза. Взгляд Юлии проникал в самую душу! Виктор стоял перед девушкой с поднятым пистолетом, и Юлия словно прочла его мысли: во взгляде исчезала надежда, уступая место отчаянию. Девушка поняла, что любые слова Виктора будут ложью. Ее рука, украшенная браслетом, дрогнула. Потом он не мог вспомнить, как выстрелил. Запечатлелись в памяти только грохот, вспышка, и девушка, сползающая по окровавленной стене. Стекленеющие глаза… Выжгло тогда этим выстрелом душу инспектора почти начисто. Гад все же ты, Горелик Николай Львович – Горыныч, знаешь все, предполагаешь. И псикарту небось составил загодя, и про чувство вины там есть, и не только одного меня Айк назначил, это как пить дать.
Конец ознакомительного фрагмента.