Чтение онлайн

— Если язык твой болтает не пустое, дай цену твоим словам.

Богораз сосредоточенно молчал, довольный, что не напрасно полдня оберегал сон этого смелого и дерзкого юноши…

— Я вижу, ты не дух. Возможно, ты даже умный человек… — продолжал молодой чукча.

Примирение состоялось. Теперь Богоразу оставалось только доказать, что он говорил правду, то есть «дать цену своим словам». И он продолжал:

— Согласен. Пусть будет по-твоему. Ты станешь говорить, я буду рисовать. Потом по рисункам я повторю тебе все, что ты расскажешь мне о себе. Если я скажу неправду, тогда, значит, язык мой говорил пустое, я буду лживый человек.

Тымкар довольно улыбнулся. Ему определенно нравился этот таньг.

— Пусть будет так, — согласился он и начал рассказывать.

Присев рядом, юноша всматривался в странные рисунки.

— Наверное усталость одолела тебя, — не без самодовольства заметил молодой чукча, когда Богораз прекратил запись и стал чинить карандаш. После сытного завтрака настроение Тымкара явно поднялось.

В ту пору Богоразу не было и сорока лет, выглядел он довольно молодо, и Тымкар, вероятно, считал себя вправе разговаривать с ним, как с равным. К тому же разве есть различие между ними? Тымкар — «одиноко живущий человек» и таньг тоже. Они встретились у костра. И разве только то, что место для костра выбрал он и огонь принадлежал ему, давало таньгу некоторые преимущества перед Тымкаром. Но ведь огонь костра — это не семейный очаг яранги. Тымкару было весело.

— Напротив, Тымкар, я боюсь, что язык твой высунется от усталости до земли. Говори!

И юноша продолжал. Он рассказал о плавании в Ном, о ружье, о смерти матери и отца, брата и… запнулся: ему не хотелось касаться вопроса о Тауруквуне. Но мысль Богораза не дремала, он прекрасно изучил чукотские обычаи и традиции.

— Твой брат был старше тебя?

— И-и, — неохотно протянул юноша.

— Где же его жена?

Тымкар снова недоверчиво оглядел этнографа: уж не кэле ли вселился в него? Откуда он знает мысли Тымкара?

— Ко-о. Она ушла. Я не стал ее искать. Разве это плохо? Разве я прогнал ее? Она сама оставила нашу ярангу, — оправдывался Тымкар. Лицо его стало сосредоточенным. Он боялся, что этот таньг, похожий на чукчу, осудит его за нарушение обычая.

Но Богораз понял, отчего смутился юноша. Об этом, кстати, красноречиво свидетельствовало и содержимое его мешка. И этнограф разъяснил юноше, что обычай, по которому младший брат берет себе в жены жену умершего старшего брата, не является долгом, он, этот обычай, имеет в виду больше право младшего брата, чем обязанность, хотя обычно от этого права не отказываются, так как, во-первых, куда же деваться женщине с детьми, а во-вторых, кто же откажется — даже если у младшего брата уже есть жена — от лишней работницы? Но так как у Тымкара нет нужды в работнице, а у Тауруквуны нет детей, которых ей было бы трудно прокормить одной, и к тому же она сама оставила его очаг, то он вправе считать себя свободным. Тымкар слышал то самое, о чем он недавно так смутно думал, рассуждая наедине с собой. Он просветлел. «Хорошо было бы, если бы все чукчи думали так!.. — и он оглянулся назад, где еще слегка виднелось поселение Энурмино. — Но что скажут старики? Не прогневит ли он духов?»

Богораз не стал убеждать его в том, что никаких духов не существует, а только укрепил в сознании, что он ничего плохого не сделал.

В душе Тымкар был благодарен ему за это. Ведь так нужна была сейчас поддержка! Тем не менее рассказывать о Кайпэ и о цели своего путешествия в тундру, к оленеводам, он не стал. Зачем болтать попусту? Могут подслушать злые духи и навредить…

Но Богоразу этого и не потребовалось, так как все остальное понятно было без рассказа.

…Наконец Тымкар окончил свое длинное и невеселое повествование.

— Мой язык устал. Пусть теперь говорит твой. Послушаем! — самодовольно засмеялся он, почти уверенный, что таньг — хвастун и бездельник.

Этнограф переворачивал обратно листки, разыскивая начало записи.

— Ты, однако, медлишь, я вижу? Пожалуй, я тебя попросту оставлю, — и Тымкар сделал вид, что собирается уходить. Он взглянул на опускающееся солнце — и тут в самом деле пожалел, что потерял напрасно столько времени. Но в этот момент Богораз начал читать:

«Ну, однако, пусть Тымкар станет рассказывать… Было время освежения воздуха. Судно «бородатых людей» пришло в Уэном. Их было двое. Вода заливала товары. «Помогите», — сказал чернобородый…»

Тымкар изменился в лице. Слово в слово, как говорил он, все повторял этот таньг по-чукотски, глядя на рисунки. Тымкар снова подсел поближе к этнографу, но настороженно, рука — на рукоятке ножа.

«Чукчи выгрузили все, помогли. Тогда сказал чернобородый: «Приходите, угощать буду». Пришли мы. Спирт пили, веселые стали. Тоща сказал чернобородый: «Кто поплывет со мной — сахар, чай, табак, еще всего дам».

— Что слышат мои уши?! — возбужденно воскликнул Тымкар.

— «Эттой, отец мой, сказал: «Пусть я поеду». Тогда все стали смеяться. «Вы! Почему смеетесь вы над стариком?» — крикнул тогда я. Но, наверное, злой дух сказал им, что мне нужно — ой, как нужно! — ружье. Чернобородый вынес винчестер, крикнул…»

— Что слышат мои уши?! — изумился вновь юноша. — Кэле вселился в тебя или ты владеешь большим умом?

Во взгляде Тымкара возбуждение сменялось испугом, испуг — любопытством. Много он встречал русских людей, но такого видел впервые.

Богораз дружески взял его за плечо и попытался все объяснить. Брови Тымкара сдвинулись у переносья, на лбу выступил пот, но смысла он все же не постиг.

Владимир Германович счел дальнейшее объяснение бесцельным, вздохнул, убрал записную книжку, отсыпал Тымкару чаю, отложил несколько кусков сахару и десяток галет, затем завязал рюкзак и встал, готовый двинуться в путь.

Поднялся и Тымкар.

— Прощай, юноша! Желаю тебе счастья! — Богораз пожал ему руку, надел шапку и направился в противоположную от пути Тымкара сторону.

В море тонуло солнце.

— Вот какой ты! — глядя ему вслед, взволнованно прошептал Тымкар.

Полночь. Небо безоблачно, только на востоке, у самого горизонта, пытаясь погасить огнистое, но холодное солнце, навалились на него тяжелые полосато-багровые тучи.

Тундра необозрима, она безбрежна, как море. Топи, кочкарники, ручьи, озера. Им нет ни начала, ни конца. Нет ни следов, ни троп, ни становищ.

Тихо.

Ни шороха крыльев, ни кряканья селезня. По низинам ползет туман.

Но вот с севера потянуло прохладой. Тундра шелохнулась, туман вздрогнул, раздался вширь, высунул острые языки.

Тут же, проломившись сквозь мрачные тучи, солнце вновь осветило тундру.

Длинная тень от фигуры Тымкара устремилась на запад.

Юноша остановился. Тундра… Есть ли ей конец? Где же люди, где стойбище Омрыквута? Ни троп, ни следов, ни становищ… Лишь по солнцу и наклону сухих прошлогодних трав Тымкар знает, где море.

Туман торопливо сползает в низины, течет по руслам, спасается от властных лучей солнца.

Тымкара клонит ко сну, но он видит на матовой глади озера выводок уток и сворачивает к ним.

Вот он уже ползком приближается к озеру. Его мешок свалился, волочится рядом по кочкам, мешает. Тымкар забрасывает его на спину, в мешке что-то гремит. Как по сигналу, утята отплывают от берега…

Юноша поднимается и, пошатываясь, идет дальше. Голова опущена, усталые ноги вязнут в холодном ягельнике, ржавая тина всасывается в износившиеся торбаса. Ноги промокли, носки из шкуры нерпы раскисли. Но обходить эти то рыжие, то ярко-зеленые, то пепельные пятна сочащихся влагой мхов нет сил.