Поиски счастья
Шрифт:
— Пролетариат, Иван Лукьянович, у нас еще молод. Крестьянство и сами революционеры — вот в чьих руках исторические судьбы России.
Кочнев не мог разделять этот взгляд. Будучи студентом, он состоял в марксистском кружке и считал себя членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», за что и был арестован и сослан. Но Кочнев не захотел сейчас открывать с Богоразом дискуссию, ибо для самого Ивана Лукьяновича, как и для всех истинных марксистов, вопрос о неправильной позиции народников был давно уже решен.
Богораз продолжал:
— Вы слышали о прошлогодней первомайской демонстрации на Обуховском заводе?
— Да, мне писали товарищи, — отозвался Кочнев, зажигая светильник.
— А результаты? Кровавое столкновение с войсками, около восьмисот арестов, тюрьмы, ссылки, каторга.
— Что ж, — Иван Лукьянович снова подсел к столу, — рабочий класс поднимается на революционную борьбу. «Обуховская оборона» оказала огромное влияние на рабочих по всей России, повлияла она и на кре стьянство. Пора. Разве можно дальше мириться с такой жизнью? Взять хотя бы чукчей, эскимосов. Под двойным, даже тройным гнетом находятся: царизм, американские разбойники, свое кулачество.
— Да, тяжело живут, — подтвердил Богораз. — Но знаете, в их жизни немало и поэтически прекрасного. Вы бы изучали их мифологию, социальную организацию, язык.
— Язык? Но я уже неплохо им владею.
— Это вам необходимо. Я думаю о другом. Я думаю о разлагающем влиянии на этот народ цивилизации и особенно американской, если о ней позволительно говорить как о цивилизации. Она погубит его. Чукчи вымирают.
Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вошел чукча средних лет, черноволосый, с выстриженными на макушке волосами.
— А, Элетегин! Здравствуй, Элетегин, — хозяин поднялся. — Ты что?
— Просто так.
— Чай будешь пить?
Гость сел на второй, свободный «стул»; сел неуклюже, широко расставив ноги.
Иван Лукьянович налил ему чаю.
— Они ко мне часто заходят. Посидеть, поговорить, — сказал ссыльный Богоразу, поправляя фитиль жирника.
— Дорожите этим, молодой человек, — и этнограф заговорил с Элетегиным по-чукотски.
— Какомэй! — изумился тот, услышав отличную чукотскую речь. — Откуда знаешь наш язык?
…Эта встреча с Кочневым и Элетегином произошла еще зимой, когда Богораз добрался до бухты Строгой. С тех пор Владимир Германович побывал в окрестных поселениях, тундре у оленеводов, сходил в уездный центр Славянск, где у рыбных промышленников работало немало русских людей. Однако из каждого своего похода он снова возвращался в бухту Строгую; здесь он собирался сесть на пароход, чтобы отправиться в Петербург.
В тот осенний день, когда Тымкар вышел к Энурминской лагуне, Владимир Германович в ожидании судна находился у Кочнева.
Пароход, зафрахтованный русским купцом, ожидали из Владивостока со дня на день.
Вечерело. Лишь недавно ушел Элетегин, просидевший здесь полдня. Этнограф и ссыльный медик остались вдвоем.
— Да, все забываю рассказать вам, — заговорил Богораз, — о своей встрече с исправником. Знаете, любопытно… Думается мне, что…
— Не с колымским ли исправником? — перебил его Иван Лукьянович.
— Ах, он и вас, оказывается, не миновал?
— Меня? Что вы! — рассмеялся Кочнев, показывая ряд крепких белых зубов. — Ко мне он мчался сломя голову. Требовал, чтобы я выехал к нему навстречу. Две недели лечил его светлость. И откуда, знаете ли, взялась у исправника такая неожиданная вежливость? Просит: «Вы, говорит, господин лекарь, уж, пожалуйста, о хворобе моей — ни-ни… Избави бог, молва пойдет. Долго ли до начальства, до батюшки, да и баба, говорит, у меня — сущий зверь, господин лекарь, загрызет».
— Негодяй! Впрочем, для царевых слуг это достаточно характерно. А к вашей библиотеке не придирался? Нет? А вот у меня отобрал стихи Омулевского. Крамолу усмотрел в первых же строчках. Не читали? Напрасно: умный человек. Послушайте:
Ты чем его выше, развитое племя? Ты чем его поднял, гуманности век? Не тем ли, что в наше кичливое время Везде вымирает, неся твое бремя, Тобой развращенный дикарь-человек?Пытливые глаза Кочнева заблестели:
Мне стыдно за мир наш и многие годы, Равно и в печальный, и в радостный час, Я вас вспоминаю, о дети природы, И думаю крепкую думу о вас…— Вот и нам с вами, Иван Лукьянович, надобно думать о людях крепкую-крепкую думу. Это из «Камчадала». И вот оттуда же:
Он свыкся давно уж с нуждой и невзгодой, Несет безответно судьбы приговор. Но божия искра таится всецело В душе его детской, и видится в нем, Как в зеркале грубом, та мощь без предела, Что сыскони века боролася смело Не только с природой — с самим божеством.Кочневу вспомнился недавний разговор с Богоразом о судьбах революции. Теперь вот стихи эти… Нет, мало думать о народе. Ленин еще семь лет назад призвал переходить к действию!
— Стихи, конечно, душевные. Но они не зовут. Это не программа.
— Позвольте, как вас понять? — встрепенулся Богораз.
Иван Лукьянович прошелся по комнате.
— Вот вы, Владимир Германович, говорите, что надо — думать о чукчах. А ведь только от одних наших дум людям не легче. Помогать надо, действовать, готовить, поднимать народ на борьбу, а не только думать и писать стихи, что народ «свыкся», «безответно несет судьбы приговор». Надо эту «судьбу» изменить! — на щеках Кочнева выступили красные пятна.
— Организовать стачку на Чукотке, что ли? Нет уж, избавьте, пожалуйста, нас, избавьте науку и наконец этот чудесный народ от этакой опеки! Как этнограф, я утверждаю, что вымирание туземных племен в Северо-Восточной Сибири происходило в прямой или непрямой связи с воздействием культуры, как это случалось и в других странах. Если цивилизация станет приступать вплотную, то чукчи, должно быть, пойдут по пути других первобытных народов, и тогда они вымрут и исчезнут. — Этнограф заметно волновался, это было видно Кочневу по тому, как он все время старался устроиться поудобнее в кресле. — Мне представляется, что для сохранения этого народа следовало бы запретить при существующем государственном строе всякое вмешательство в его жизнь.
— Сделать заповедник для ученых? Зачем же вы тогда собираетесь разработать для чукчей письменность?
— Это совершенно другое. Книги будут просвещать их, подготовлять к постепенному приобщению к общечеловеческой культуре. Но от разлагающего влияния цивилизации окраинные народы надо решительно оградить! Во всяком случае теперь!
— От такой, как американская «цивилизация», — конечно! — Кочнев поднялся, заходил по комнате, — Но от светлой, разумной, честной — не согласен, Владимир Германович! По всей стране надо готовить народ к революции. И здесь, на далекой окраине, в ссылке, я вижу свою миссию в том, чтобы открывать людям глаза на причины каторжной жизни, поддерживать у них веру в счастье, противопоставить нас, русских социал-демократов, царским сатрапам и американским пиратам. Мы не можем равнодушно смотреть на беспросветнотяжелую жизнь и вымирание малых народов. Надо действовать, воспитывать чувство социального протеста у всех угнетенных, включая чукчей. А когда настанет час, революция одним могучим порывом сметет царизм по всей России.