Чтение онлайн

19

"А что касается приближенности к великим делам, то есть к секретам, интригам, аферам, то думать о сем там, в приемной Ээнпалу, было совершенно наивно. По крайней мере такому человеку, как я, который был хоть и не совсем слеп и глух касательно всего, что происходит вокруг, однако по молодости невнимателен. И кроме того, занят - как считало мое высокое начальство - мелкими текущими поручениями, настолько, что, даже будь я зрелым наблюдателем, вряд ли мог бы охватить более общие задачи.

Моим непосредственным начальником был, как уже говорилось, секретарь премьер-министра майор Тилгре. Корректнейший человек circa54 сорока пяти лет. На самом-то деле Тилгре занимался мной меньше, чем мой более высокий начальник - госсекретарь Террас. Этот невысокого роста, чрезвычайно деликатный человек родом из Вирумаа, выпускник Петербургского университета, обладал уникальным для высокого чиновника свойством - не бросался в глаза. Но всегда оказывался на месте, когда в нем нуждались. Незаметным и одновременно незаменимым в такой степени, что сумел пережить все сменившиеся на протяжении двадцати пяти лет правительства Эстонии. И кстати, продолжал работать первые недели своего двадцать шестого, то есть года правления Барбаруса. Пока кто-то не обнаружил неуместность его пребывания на этом месте. Госсекретаря арестовали и предоставили ему возможность умереть через год в Соликамском лагере естественной смертью - от голода или дизентерии. Или замерзнуть. Что было обычной судьбой для господина его калибра".

И я, то есть Яак Сиркель, перелистывая давние заметки "Уллоиды", должен был подумать: я знаю все это, как говорится, из первых рук. В то время как он, Улло, осведомлен лишь по слухам. А мне один лысый болван с майорскими погонами (и притом в атмосфере, обладающей наибольшей силой внушения) прочитал на эту тему прямо-таки академическую лекцию.

Произошло это в последние недели моего пребывания в должности сушильщика валенок, то есть в 1949 году. Об особенностях такой должности, о том, как я туда попал, и о связанных с ней перипетиях я уже писал. Но лишь сейчас промелькнула мысль, что удаление меня с этих лагерных работ, весьма приятных в некотором смысле, могло быть результатом той поучительной беседы.

Дело началось с того, что там, в моей сушилке, в ящике стола лежала тетрадка, куда я время от времени кое-что записывал. Со строгим отбором, разумеется. В то время преимущественно стихи. Свои переводы. Из последних помню "Девушка пела в церковном хоре" Блока и "Жди меня" Симонова. Во всяком случае, такие, которые умещались в нейтральных пределах м е ж д у излияниями советского патриотизма и критикой режима. Так что они не могли быть опасными для меня, если бы кто-нибудь их проверил за моей спиной. А в том, что кто-то тайком проверял мои записи (как и все наши жизнепроявления), я был совершенно уверен.

Если бы у меня сейчас спросили, для чего я з а в е л эту тетрадку, я не смог бы дать исчерпывающего ответа. В известной степени она возникла для того, для чего могла возникнуть и в нормальных условиях: чтобы зафиксировать самого себя, сохранить связь времен. А в известной мере и для того, чтобы бросить вызов себе и миру. Стукач, который читал в мое отсутствие тетрадку (а может, и при мне), конечно же, должен был быть эстонцем и, очевидно, реферировать прочитанное начальству в мало-мальски благоприятном для меня свете. Ибо в течение многих месяцев в связи с тетрадкой не возникало никаких осложнений. Пока вдруг осенью 49-го поздним вечером меня не вызвали к "крестному отцу".

"Имя? Отчество? Год рождения? Статья? Срок?"

Я ответил ему скороговоркой и подумал: удивительно, но сей майор не производил впечатления эдакой тупой безобразной груды ржавого железа, как большинство его сослуживцев, по крайней мере насколько я их успел повидать. Этот жилистый, рано облысевший человек лет сорока, казалось, лишь разыгрывал сонного и скучающего солдафона... И он тут же выложил первое свидетельство своей игры: вместо того чтобы подъезжать к делу бог знает из какого далека, как у них обычно водилось, майор сразу ринулся in medias res55:

"Что за записи вы там ведете в тетради у себя в сушилке?"

Я объяснил. В качестве ответного хода продолжая игру, прибегая к подробностям. О своих поэтических пробах, попытках перевода etc. Так что, пожалуй, какой-нибудь нынешний исследователь задался бы вопросом, не состоялась ли между мной и майором сделка о сотрудничестве?

Майор спросил: "Так вы, стало быть, поэт? А в деле значится - юрист".

Я ответил: "Так-то оно так. Но после того, как я отсюда выйду, ваше ведомство не разрешит же мне работать по специальности".

Майор сложил губы трубочкой, вытянул под столом ноги в сапогах и глянул на меня из-под тяжелых век: "А может, все-таки юрисконсультом где-нибудь в системе сельских кооперативов?"

Я сказал: "Это меня вряд ли устроит".

"Вы думаете, вам разрешат заниматься литературой?"

"Говорят, есть прецеденты".

"Например?"

"Семушкин. "Алитет уходит в горы"".

Майор выдвинул подбородок вперед: "Не верьте всякой ерунде. Кстати, за что вы на самом деле сидите?"

Я подумал: это тебе ведь точно известно - и сказал: "Все значится в моем деле. За то, что у меня якобы были связи - как там написано - с буржуазными националистами на временно оккупированной территории Эстонской ССР".

"А у вас были эти связи?"

Я так часто во время следствия отвечал на этот вопрос отрицательно, что и тут сказал автоматически:

"Разумеется, нет".

"Ясно, что у вас не было этих связей. Если бы они у вас были, вам дали бы десять лет. А так вы получили всего пять".

На том анекдотическая часть разговора о прошлом закончилась. Но за ней последовала вторая половина нашей беседы, о сути которой нужно упомянуть. Ибо сам ход его мысли подразумевал наше - и не только наше, но почти трети всей восточной Европы - стремление вернуться в Европу. Утверждение майора было столь провокационным, что я спросил:

"Но, гражданин майор, объясните, почему эти связи, по мнению советской власти, так предосудительны, что за них наказывали даже тех, у кого их не было, как вы только что произнесли по моему поводу?"

Майор проворчал: "Какой же вы юрист, если не понимаете этого? Разве буржуазные националисты не пытались восстановить вашу так называемую Эстонскую Республику? Разве не пытались?"

"Не знаю, может быть".

"И это восстановление республики с самого начала, с 1918 года было не что иное, как вооруженный бунт против Советской власти. Ваша так называемая Освободительная война была антисоветским бунтом. Результат которого - временный результат бунта. Руководители такого бунта подлежат расстрелу. Их классовая база подлежит уничтожению. И действующие под их влиянием элементы подлежат рассеянию по окраинам. По тайге, тундре, степи, пустыне. Кто куда".

Я спросил: "Значит, люди, которые в Эстонии все эти двадцать лет были просто лояльны, - политические преступники?"

"Разумеется. Все как один. Каждый в меру своей индивидуальности".

Я продолжал: "И это несмотря на то, что советское правительство заключило с Эстонией Тартуский мирный договор на все времена?.."

"Помилуй Бог, один однодневный договор может скреплять что угодно! Если в данный момент он служит интересам неизменной политики советской власти. Это означает - служит мировой революции!"