Чтение онлайн

Дж. А.: Традиционно Вы считаетесь воплощением божества сострадания Ченрезиг. Что Вы думаете об этой своей роли? Немногие из людей считались божественными в том или ином роде. Является эта роль для Вас бременем или отрадой?

Д. Л.: Она весьма полезна. Через эту роль я могу приносить большую пользу людям. Именно поэтому она мне нравится: я хорошо себя в ней чувствую. Ясно то, что она приносит пользу людям и что между мной и этой ролью существует кармическая связь. Кроме того, очевидно и то, что здесь также присутствует кармическая взаимосвязь с тибетским народом в частности. Вам может показаться, что при существующих обстоятельствах мне очень повезло. Однако за «везеньем» стоят реальные причины или основания. Здесь действуют кармическая сила моей возможности взять на себя роль и сила моего желания сделать это. В связи с этим существует высказывание великого Шантидевы в его «Вступлении на путь деяний бодхисаттвы»: «До тех пор пока существует пространство, пока непрерывны странствия в круговерти бытия, пусть буду существовать и я, устраняя их страдания». У меня есть такое желание в этой жизни, и я знаю, что оно присутствовало и в прошлых жизнях.

Дж. А.: При такой необъятной цели в качестве мотивации, как Вы справляетесь с наличием определенных личностных границ, с ограниченностью своих человеческих возможностей?

Д. Л.: Я опять отвечу словами Шантидевы: «Если даже благословенный Будда не может ублажить всех чувствующих существ, то как могу я?» Даже просветленное существо, обладающее безграничным знанием, силой и желанием спасти всех остальных от страданий, не может уничтожить индивидуальную карму каждого существа.

Дж. А.: Этот ли подход позволяет Вам не поддаваться своим чувствам, видя страдания шести миллионов тибетцев, за которых Вы на определенном уровне несете ответственность?

Д. Л.: Моя мотивация направлена на всех чувствующих существ. Однако в том, что, во вторую очередь, я был направлен для оказания помощи тибетцам, даже нет вопроса. Если проблема поддается решению, если в данной ситуации вы можете что-то сделать, то тогда нет повода для беспокойства. Если же проблема неразрешима, то беспокойство вам не поможет. В беспокойстве вообще нет никакой пользы.

Дж. А.: Многие люди говорят так, но не многие действительно живут по этому принципу. Ощущали ли Вы это в себе всегда или Вам пришлось этому научиться?

Д. Л.: Это ощущение приходит из внутренней практики. Если смотреть на вещи шире, то страдание будет присутствовать всегда. С одной стороны, вы обречены сталкиваться с результатами неблагих действий, произведенных вами на уровне тела, речи или ума в прошлом. С другой — страдание является неотъемлемой частью самой вашей природы. Мой подход основывается не на одном факторе, но на многих. С точки зрения реальной вещи, порождающей страдание, как я уже сказал, нет причины для беспокойства, если ситуация разрешима. Если она неразрешима, то в беспокойстве также нет пользы. С точки зрения причины страдание вызвано неблагими поступками, накопленными лишь нами самими, и никем другим. Карма не исчезает бесследно. Она приносит свои плоды. Никто не сталкивается с последствиями тех поступков, которых сам не совершал. И наконец, с точки зрения природы самого страдания, субстанциональные составляющие тела и ума имеют страдание как свою истинную природу. Они служат основой для страдания. До тех пор пока вы ими обладаете, вы подвержены страданиям. Если заглянуть в глубь ситуации, то, пока у нас нет независимости и мы живем в чужой стране, нас одолевают страдания одного рода; если мы вернемся в Тибет и обретем независимость, то возникнут иные разновидности страданий. Вот так обстоят дела. Вы можете решить, что я пессимист, но это не так. Это буддийский реализм. Именно так через буддийское учение и наставления мы справляемся с ситуациями. Когда пятьдесят тысяч человек из клана Шакья были убиты в один день, Будда Шакьямуни, предводитель этого клана, отнюдь не страдал. Стоя, прислонившись к дереву, он произнес следующие слова: «Мне немного грустно сегодня, потому что пятьдесят тысяч человек из моего клана были убиты». Но сам он остался не затронутым происшедшим. Вот так то. (Смеется.) Это были причина и результат их собственной кармы. Он ничего не мог с этим поделать. Мысли подобного рода только укрепляют меня, делают более деятельным. Здесь вовсе нет утраты силы ума или воли перед лицом вездесущей Природы страданий.

Дж. А.: Меня интересует, что делаете Вы для того, чтобы расслабиться: я имею в виду садовничество и опыты с электроникой.

Д. Л.: A-а, мои хобби. Способ проводить время. (Смеется.) Если я могу что-то починить, то мне это доставляет огромное удовольствие. Я начал разбирать вещи на части, когда был еще совсем маленьким: мне было любопытно, как работают некоторые механизмы. Я хотел знать, что находится внутри двигателя внутреннего сгорания. Но сейчас я стараюсь только чинить то, что ломается.

Дж. А .: А как насчет Вашей любви к садоводству?

Д. Л.: Разводить цветы в Дхарамсале — практически безнадежное занятие. Как бы вы ни старались, приходит муссон и все уничтожает. Знаете ли, жизнь монаха весьма отрадна, счастлива. Об этом можно судить по тем, кто снял с себя монашеское одеяние. Уж они-то точно знают цену монашеству. Многие говорили мне о том, как сложна и запутанна жизнь без этого. Хорошенькая жена и дети могут на какое-то время подарить вам счастье. Однако со временем естественным образом возникают проблемы. Вы теряете половину своей независимости — свободу. Если переживание возникающих в связи с потерей независимости сложностей несет в себе какую-то пользу или обладает неким значением, то тогда оно того стоит. Если эта ситуация эффективна, если при ней оказывают помощь людям, то в таком случае это хорошо. И затраченные в связи с этими сложностями усилия стоят того. Если же нет, то это пустое дело.

Дж. А.: Но никто из нас не сидел бы тут и не беседовал, если бы у нас не было отцов и матерей!

Д. Л.: Я не говорю, что иметь детей плохо или что все должны стать монахами. Это невозможно. (Смеется.) Я думаю, что если жизнь человека проста, то удовлетворение придет. Простота крайне важна для счастья. Иметь немного желаний, быть довольным тем, что имеешь, — очень важно. Существуют четыре причины, способствующие развитию человека высшего уровня.

Удовлетворенность той пищей, которую получаешь. Удовлетворенность лохмотьями в качестве одежды или готовность прикрыть свое тело тем, что есть в наличии, то есть отсутствие стремления к богатым и красочным нарядам. Удовлетворенность любым приютом, способным защитить от воздействия стихий. И наконец, интенсивное наслаждение, получаемое в результате избавления от пагубных состояний ума и культивации благоприятных состояний в медитации.

Просыпаясь в четыре утра, я автоматически начинаю читать мантру «нагчинлаб». Это молитва посвящения всего, что я делаю, моих слов, мыслей, поступков, всего моего дня благому делу помощи другим, молитва подношения. Как и все монахи, я соблюдаю обет бедности, так что у меня нет личных принадлежностей. В моей комнате находится только кровать, а первое, что я вижу, открывая утром глаза, — это лик Будды (эта священная статуя XVII века из Кьиронга в числе немногих была спасена от поругания китайцами). Когда я просыпаюсь, в помещении холодно — мы находимся на высоте 7 тысяч футов, — поэтому я делаю упражнения, умываюсь и одеваюсь очень быстро.

Я ношу точно такие же бордовые одежды, как и остальные монахи. Они не очень хорошего качества и покрыты заплатами. Если бы монашеское одеяние было сделано из хорошего материала и не расползалось по швам, то, продав его, можно было бы что-то выручить. А так это невозможно. Это способствует упрочению нашей философии развития непривязанности к жизненным благам. До половины шестого я медитирую и делаю простирания. У нас есть специальная практика напоминания себе о своих проступках: я совершаю покаяние и читаю молитвы о благополучии всех чувствующих существ.

Затем на рассвете, если на улице стоит хорошая погода, я выхожу в сад. Эго время дня обладает для меня особым значением. Я смотрю на небо. Оно очень ясное, и я могу видеть звезды. У меня возникает особое чувство моей собственной незначимости по сравнению с Космосом. Это осознание того, что мы, буддисты, называем «непостоянством». В такие моменты я расслабляюсь и отдыхаю душой. Иногда я ни о чем не думаю и просто наслаждаюсь рассветом, слушаю пение птиц.

Затем Пенджор или Лоба (монахи из монастыря Намгьял, находящиеся рядом со мной вот уже двадцать восемь лет) приносят мой завтрак. Он наполовину тибетский, наполовину европейский: цампа — блюдо из прожаренной ячменной муки — и каша. Пока я завтракаю, мои уши внимательно ловят каждый звук, доносящийся из радиоприемника, — передают программу новостей мировой службы Би-би-си.

Затем около шести я перехожу в другую комнату и до девяти часов медитирую. Через медитацию все буддисты стараются развить правильную мотивацию сострадания, всепрощения и терпимости. Я медитирую шесть или семь раз в день.

С девяти часов и до обеда я читаю и изучаю наши священные тексты. Буддизм — очень глубокая религия, и, несмотря на то что я учусь всю свою жизнь, мне еще многое предстоит узнать.

К несчастью, почти все наши старинные книги и рукописи были уничтожены китайцами. Это сравнимо только с тем, как если бы все гутенберговские библии и книги Страшного Суда, существующие в мире, были уничтожены. Никаких записей. Никакой памяти. До китайского вторжения у нас было шесть тысяч действующих монастырей и храмов. Теперь осталось только тридцать семь.