Полвека без Ивлина Во
Шрифт:
Во время нашего посещения Севильи, город по вечерам был освещен прожекторами в честь Испано-Американской выставки.
Выставка только что открылась, и во многих павильонах еще продолжались работы. Однако не следует предполагать, что проект был предпринят поспешно или легкомысленно. В Бедекере по Испании и Португалии за 1913 год упоминается, что большие участки парка уже в то время были закрыты для подготовки к этому событию. Когда мы сошли на берег, нам преподнесли красиво оформленный рекламный проспект на английском языке, где сообщалось: «Через пятьсот лет потомки тех, кто сегодня посещает эту Выставку, увидят собственными глазами те же самые сооружения, потускневшие за минувшие столетия, но не утратившие ни великолепия линий, ни внушительности конструкции». Некоторые строения, безусловно, выиграют, малость потускнев, поскольку выглядят в настоящее время очень веселыми из-за своей узорной кирпичной кладки и разноцветной черепицы, пожалуй, немного излишне веселыми для их «внушительной конструкции» и предрекаемого им будущего архитектурных образцов. Внутреннее же их убранство прекрасно. Я провел восхитительный день, совершенно один бродя по двум замечательным картинным галереям. Вместо того чтобы терпеть давку в Лондоне на распродаже коллекции, по этим превосходным галереям можно было ходить в полном одиночестве.
Та же самая пустота царила на всей выставке. До сих пор еще не было сколь-нибудь заметного потока туристов, а сивильцам за шестнадцать лет подготовки все это надоело. В их пренебрежении чувствуется враждебность. Они считают, что входная плата на выставку слишком высока и что их несправедливо лишили возможности пользоваться любимым парком. Организованного бойкота не было, но просто так уж случилось, что сивильцы не посещали выставку. А там была модель железной дороги с миниатюрным паровозом, который кругами возил пустые вагончики; был парк Atraccion [70] , где крутилось огромное колесо обозрения, пустое; американские горки, по которым с захватывающей дух скоростью мчались пустые открытые вагончики, бросаясь то вниз, то в сторону; молчаливые тиры с грудами невостребованного оружия и горами неразбитых бутылок; по вечерам парк был ярко освещен; на деревьях висели гирлянды электрических лампочек в форме яблок, апельсинов и гроздей бананов; искусно скрытые прожекторы лили яркий и многоцветный свет на лужайки; лампы прятались и под водяными лилиями на озере; высоко били подсвеченные струи фонтанов, как беззвучные и негаснущие фейерверки. Подобное зрелище привело бы в восторг даже толпу в Уэмбли, но тем вечером, когда я там гулял, вокруг не было ни единого человека; я чувствовал себя так, будто достиг нонконформистского идеала быть единственной спасенной праведной душой во вселенной; совсем, совсем один во всем раю. Полагаю, выделять это особое свойство выставки на самом деле не вполне уместно, поскольку понятно, что это случилось вопреки добрым намерениям организаторов. Рассыпаться в похвалах им за это — все равно что уподобляться вежливому художнику, который однажды, когда мне показывали исключительно ухоженный сад моего знакомого, поздравил хозяина сада с тем, какие у того «мягкие, бархатистые лужайки». Довольно трогательный абзац в проспекте гласил: «Ввиду большого наплыва гостей, ожидаемого в Севилье во время работы выставки, были построены несколько новых отелей и два зеленых микрорайона… в своем разнообразии подходящие равно миллионеру и самым скромным кошелькам… Севилья будет принимать двадцать пять тысяч гостей одновременно на протяжении всей работы выставки». Это, безусловно, не сравнится с двумястами пятьюдесятью тысячами, но я был очень рад тому, что увидел Севилью именно такой, прежде чем туда прибыл кто-то еще.
70
Аттракцион (исп.).
В церкви Святого Роха в Лиссабоне я подумал: лишь с изобретением фотографии перспектива перестала быть искусством.
Мы отплыли поздно вечером. На следующий день море было неспокойным, с берега дул холодный ветер, и к вечеру мы вошли в Бискайский залив; судно медленно продвигалось вперед и качка многим доставляла серьезные неудобства. Большое число пассажиров во время ланча осталось на палубе, услаждая себя крекерами и шампанским в бутылках по четверть литра. Качка, не ослабевая, продолжалась, пока ближе к концу дня мы не обогнули мыс Финистерре.
Теперь, когда мы покинули Бискайский залив, море было совершенно спокойно, но мы то и дело попадали в полосу тумана, что замедляло наше движение; пошли разговоры, что мы прибудем на место не раньше, чем на другой день после полудня.
Вечером в каюте капитана собралась небольшая компания из офицеров, свободных от дежурства, двух-трех пассажиров-скандинавов и меня; мы поднимали бокалы за здоровье друг друга и обменивались приглашениями зайти в гости. Через некоторое время я вышел из ярко освещенной каюты в темень шлюпочной палубы. Ночь была ясной и звездной. В руке у меня был бокал с шампанским и, сам теперь не зная почему, я швырнул его за борт, смотрел, как он мгновение летел в воздухе, как на излете его подхватил ветер, а потом над ним сомкнулась вода. Странно, но этот жест стал важным для меня — отчасти, наверное потому, что был сделан в тот миг, спонтанно и в полном одиночестве, во тьме, и тесно связан с приглушенным, неопределенным ощущением возвращения домой.
Ибо возвращение на родину, даже после самого краткого отсутствия, — это своего рода эмоциональное переживание. Я покинул ее в разгар зимы, а возвращался поздней весной; в эту пору Англия, можно сказать — прекрасная страна.
Пока я стоял на шлюпочной палубе, судно вошло в очередную полосу тумана. Двигатели стали работать тише и перешли на малые обороты, уныло завыла туманная сирена, звуча каждый раз по полминуты.
Через двадцать минут мы вышли из тумана и снова пошли под звездами вперед на полной скорости.
Ночью я просыпался несколько раз и слышал сирену, вновь звучавшую в сыром ночном воздухе. Это был зловещий звук, предостерегающий, возможно, о надвигающейся беде, ибо Судьба — это наименее своенравная из богинь и придерживается того справедливого и сурового принципа, что никто не должен быть счастлив слишком долго.
«О себе писать особенно нечего…»
Из писем Ивлина Во
Дадли Кэрью [71] 145, Норт-Энд-Роуд Голден Грин
Январь 1922
Дорогой Кэрью, о себе писать особенно нечего. Очень робею, мне пока еще немного одиноко, но постепенно прихожу в себя. Чувствую, что со временем буду непомерно счастлив. Очень хочется найти родственную душу. Пока же познакомился лишь с книгочеем из средней школы, который хранит молчание, со студентами из Нью Колледжа, у которых только и разговоров о зимнем спорте. А еще — с громкоголосым картезианцем, который говорит непристойности.
71
Дадли Кэрью (1903–1981) — журналист, поэт и критик, соученик И. Во по Лансинг-колледжу, частной школе в окрестностях городка Лансинг, графство Суссекс, где И. Во учился с мая 1917-го по 1921 г. после окончания начальной школы Хит-Маунт в Хэмпстеде.
Хартфорд [72] оказался лучше, чем я предполагал, — оптимистов здесь хватает, и не только из Лансинга. И все же в Оксфорде слишком много религии и маловато мозгов. Новость у меня, собственно, только одна: денег я промотал чертову прорву. Жду от тебя сплетен из Лансинга, если, конечно, ты теперь не приближен к директору.
Твой Ивлин.
Гарольду Эктону [73] 18 февраля 1925
72
В январе 1922 г. Во поступил в оксфордский Хартфорд-колледж, где проучился до лета 1924-го, получив диплом бакалавра гуманитарных наук третьей степени.
73
Гарольд Эктон (1904–1994) — литератор; автор стихов (сборник «Аквариум»), двухтомной автобиографии («Мемуары эстета»), художественной и исторической прозы; выпускник Оксфорда. Выведен в образе Энтони Бланша в романе Во «Возвращение в Брайдсхед».
Арнольд Хаус [74] Лланддулас Денбигшир, Северный Уэльс
Дорогой Гарольд,
два дня назад пришел наконец-то «Индийский осел», которого я с нетерпением ждал. Ты, должно быть, счел, что я забыл, что такое дружба и хорошее воспитание, раз благодарю тебя за книгу только сейчас. Но ты не можешь себе представить, какой жизнью я живу. Есть здесь печальная обязанность, именуемая «недельное дежурство», — и вот настала моя очередь. Это значит, что с восьми утра до восьми вечера у меня нет ни одной свободной минуты, не успеваю даже открытку прочесть, нужду справить. А с восьми вечера до десяти сижу и синим карандашом правлю сочинения по истории. Вчера вечером один ученик написал: «В это время стало известно, что у Якова II родился сын, но бытовало и другое мнение: сына ему в постель принесли в грелке» <…> Некоторое время назад я напился, да так, что облевал куст крыжовника. Кроме того, в маленьком городке Риле я познакомился с парикмахером, который собирает рисунки Остина Спейра [75] и пишет книгу о Каббале. Я отпустил усы, научился курить трубку, ездить верхом — и вообще становлюсь мужчиной.
74
В 1925–1927 г. Во работает учителем в различных школах, в том числе и в школе в Северном Уэльсе, что нашло отражение в его первом романе «Упадок и разрушение» (1928).
75
Остин Осман Спейр (1886–1956) — английский художник и оккультист.
Привет тебе
De profundis [76] .
И.
Уезжаю отсюда 2 апреля. Есть шанс увидеть тебя в Лондоне?
О. Д. Питерсу [77]
1929 Бексли Оксон
Дорогой Питерс,
если «Харперс базар» не станет печатать «Мерзкую плоть» [78] , то роман не напечатают и другие, Вы не находите? Может, стоит переделать роман в рассказ?
76
Здесь: из преисподней (лат.).
77
Огастес Детлоф Питерс (1892–1973) — литературный агент Ивлина Во.
78
Роман И. Во «Мерзкая плоть» вышел в начале 1930 г. в лондонском издательстве «Чепмен-энд-Холл», где работал директором-распорядителем отец Во, писатель и критик Артур Во (1866–1943).
Ваш Ивлин Во.
О. Д. Питерсу
1929 Париж
Да, я, конечно же, напишу статью в «Джон Буль». На днях один русский эмигрант рассказал мне интересную историю, но, боюсь, «Джон Буль» — издание слишком английское, чтобы этой историей заинтересоваться. Не могли бы Вы позвонить им и предложить на выбор либо эту историю, либо мою исповедь о «судьбе пьяницы», о том, как пьянство и сочинительство спасли меня от карьеры успешного школьного учителя. Может получиться смешно.