Чтение онлайн

Таков вкратце сюжет книги — на редкость красивый и трогательный. В моем кратком изложении никак не отражены многоцветность и точность, выдающие истинного мастера. Автор превосходно изобразил, как резко и непредсказуемо меняются отношения между любовником и мужем: на смену жалости приходит ненависть, ненависть сменяется чувством товарищества, товарищество — ревностью, ревность — презрением. На протяжении всего романа героиня вызывает неизменно теплые чувства. Мистер Грин и раньше добивался высочайшего эмоционального напряжения, с которым другой автор никогда бы не справился. На этот раз у него вместо пистолетных выстрелов — слезы.

В основе книги — сексуальные отношения, и тут любой писатель, каким бы высоким мастерством он ни владел, столкнется с отсутствием подходящих слов. Наш язык формировался в ту эпоху, когда эту тему старались обходить стороной, вследствие чего наш словарь для описания сексуальных связей использует слова либо затейливые и устаревшие, либо научные, либо же откровенно просторечные. Говорить, что любовники «ложатся в постель», совершенно неприемлемо в книге, где порывы обоюдной страсти поспешны и непредвиденны. Для описания полового акта мистер Грин часто использует выражение «заниматься любовью». Обычно подобный эвфемизм вполне безобиден, но в этом романе, где «любовь» столь же часто употребляется в высоком духовном смысле, это словосочетание приобретает ироническое звучание, извращающее задачу писателя. Это — художественная западня, из которой, если в нее попадешь, нет спасения. Необходимо поэтому обходить его стороной.

После своей смерти героиня начинает творить чудеса. И это не благородная, трогательная забота о живых, как в книгах Мориса Бэринга, а активное, благотворное, сверхъестественное вмешательство. Подобный прием — дерзкая выдумка мистера Грина. Его голос слышен во многих темных местах, и это вызывающее утверждение надмирного описано выше всяких похвал. В его предыдущих книгах католики изображались исключительно в своей среде, что приводило их в некоторое замешательство. «Конец одной любовной связи» адресован не католикам. Из романа следует, что Католическая церковь от них неотделима, что она таинственна и победоносна и трудится им на благо. Можно даже сказать, что в некоторых случаях она бывает излишне фанатична. Уже после смерти героини выясняется, к примеру, что ее крестил католический священник. Имеется даже рассуждение о том, «привилось ли это?», была ли эта «инфекция» подхвачена в детстве и т. д. Но ведь мистер Грин прекрасно знает, что с не меньшей вероятностью Сару мог крестить и местный викарий. Было бы жаль, изобрази он свою Католическую церковь тайным обществом, как изобразил свою Церковь в «Вечеринке с коктейлями» T. С. Элиот. Ясно, что в планы мистера Грина это не входило, да и из текста романа это также не следует. Однако в темных местах, там, где автор выполняет свою апостольскую миссию, некоторые пассажи, на мой взгляд, отдают оккультизмом.

И еще одно критическое замечание, касающееся правдоподобия. У героини крадут интимный дневник. Разве не должна она была сразу же это заметить и забить тревогу? Мистер Грин обычно очень точен в деталях, и удивительно, что он упустил эту подробность из виду. Но это мелочь.

В заключение должен сказать, что мистера Грина можно поздравить с очередным достижением. Он продемонстрировал, что в середине жизни его ум стал гибче, а интересы шире, чем в молодости, что он писатель недюжинных возможностей. Он триумфально преодолел климактерический период, гибельный для многих талантов. И тревожиться за его литературное будущее нет необходимости — оно вызывает у нас только неунывающее любопытство.

После публикации «Черной напасти» поклонники Ивлина Во недоумевали: сумеет ли он сохранить изысканное комическое равновесие, характерное для романов «Мерзкая плоть» и «Упадок и разрушение». Постепенно в его произведения вкрадывается серьезность. Никто из пристально и сочувственно изучавших романы Ивлина Во, вероятно, не признал бы, что он по своей сути — глубоко печальный, чрезвычайно серьезный, а временами меланхоличный и разочарованный человек. Хотя никто не имел ничего против того, что автор проявляет собственный художественный темперамент, в конце концов нельзя было не почувствовать, что периоды серьезности, когда сатирик уступает место католику-моралисту, лишают его обаяния, без которого его истории были бы экстравагантными или просто забавными; короче говоря — что эти серьезные места выбиваются из общей тональности. Поэтому я с тревогой ждал его следующего романа. Приятно отметить, что все мои страхи, — а они даже усилились, когда я увидел заглавие и прочел цитату из Т. С. Элиота, украшающую титульную страницу [215] , — оказались абсолютно беспочвенными, поскольку «Пригоршня праха», безусловно, самый зрелый роман Ивлина Во, лучший из написанных им. В нем трагедия тесно переплетена с комедией. Читатель «Пригоршни праха» не прерывает чтение, чтобы отложить книгу и громко посмеяться, как это было с «Упадком и разрушением». Напротив, на протяжении всего романа его все время искусно держат в легком напряжении. В одно и то же мгновение он улыбается и слегка ужасается. Трагедия, по сути своей, смахивает на фарс, а во многих комических ситуациях есть что-то трагическое.

Эта история в равной мере мрачная и смешная. К своим персонажам Во подходит с искусным и невозмутимым спокойствием, и только в одном эпизоде его обычное отношение, казалось бы, смягчается, и язвительный тон, так подходящий писателю, изменяет ему. Я имею в виду то место, где говорится о сыне Тони Ласта и его отношениях с няней, родителями и лакеем, обучающим мальчика верховой езде. Этот эпизод сам по себе не должен был шокировать тонкого, несентиментального читателя; но, зная ход дальнейшего повествования, понимаю, что лучше бы Во ожесточился. В других местах его полная бессердечность составляет самую суть его метода. Тони Ласт — неплохой человек, он любит жену, малыша, случайно убитого на охоте, и свой Хеттон — громадный, уродливый особняк в стиле викторианской готики, на поддержание которого уходит весь его доход. Однако он так глуп, что и впрямь заслуживает участи рогоносца в награду за доверие и любовь. Его жена Бренда — очаровательная притворщица. Без особой причины она влюбляется в Джона Бивера, молодого человека, по утрам проводящего время у телефона, надеясь, что кто-нибудь пригласит его на ужин. (Иногда мечта сбывается.) Из-за отсутствия мотивации ее безрассудная страсть, как описывает или подразумевает автор, кажется еще более убедительной. Бренда щебечет о своем любовнике, называя его то «моим мистером Бивером», то «бедным мистером Бивером», а когда ей сообщают о гибели ее ребенка, она испытывает огромное облегчение, сообразив, что погиб ее сын Джон Эндрю, а не любовник, которого зовут просто Джон.

Трагедия их любовной истории — в ее абсолютной пустоте; этот эпизод тем более убедителен, что автор очень мало говорит нам о любовниках и, за редкими исключениями, не пытается анализировать природу физической и эмоциональной привлекательности «бедного господина Бивера». Отношения между Бивером и Брендой вряд ли можно назвать любовной связью в подлинном смысле слова. Бренда со своим возлюбленным, похоже, заняты какой-то нелепой, разрушительной и ненужной игрой, возбуждаемые сплетнями знакомых, подстегиваемые, как в случае Бивера, соображением, что роман поднимет его престиж в обществе, и уверенностью Бренды в том, что она снова почувствует себя молодой. Дружба их постепенно угасает, как и должно было случиться. Как же странно, что редактор католического журнала обвиняет эту книгу в «упорной и дьявольской жестокости», называет ее «мерзкой», «дурно пахнущей» и считает, что ей не место на книжной полке безупречного католика! [217] То, что книга жестокая, несомненно; и все же более «добродетельную» книгу я редко встречал на своем пути, хотя мистер Во настолько умный писатель, что не станет прилагать к ней откровенное нравоучение. Его новый роман оставляет странное ощущение, какое бывает после чтения строгих и бескомпромиссных Отцов Церкви, убежденных в том, что жизнь человеческая — хаотичное сплетение склонностей и страстей и что лишь немногие и очень сильные страсти достойны удовлетворения. Меня книга, как ни странно, забавляет и вдохновляет, но автор не виноват в том, что он такой блестящий рассказчик.

У мистера Во экономная манера повествования. Его портреты, особенно Джона Бивера и неугомонной миссис Бивер, которая занимается новомодным ремеслом, носящим название «дизайн интерьера», намечены несколькими по-кошачьи нежными штрихами. Во дорожит своим временем и временем читателя.

«Я хочу рассказать вам о памяти, которая окрыляла массы», — говорит повествователь в новой книге поразительного английского сатирика 1920–1930-х годов Ивлина Во, которая называется «Возвращение в Брайдсхед». В этом глубоко прочувствованном и тщательно написанном произведении автор переходит из одного мира в другой, большой, мир: из безумного и шутовского Мейфэра, где упрощается все и вся, из мира забав, где все серьезное превращается в фарс, в мир, где мысли и чувства людей заслуживают доверия. Можно спорить о том, так ли искусен роман «Возвращение в Брайдсхед» с формальной точки зрения, как другие его книги — «Упадок и разрушение», «Мерзкая плоть» и «Пригоршня праха». Сейчас важно то, что книга значительнее и богаче и, скорее всего, это лучший по содержанию и стилю роман, появившийся в последнее десятилетие. Говорю это для тех почитателей Во, которые могли подумать, что он исписался. Важно и то, что книга подспудно свидетельствует об авторе и его росте как аналитика и художника.

Ивлин Во, несомненно, гениальный по точности и ясности художник, с которым не сравнится никто из современных англоязычных прозаиков. Это было очевидно с самого начала его писательской карьеры, и «Возвращение в Брайдсхед», отличаясь от всех предыдущих произведений совершенно особой интонацией, манерой изложения, местом действия, тем не менее, стал логическим продолжением выбранного пути.

«Возвращение в Брайдсхед» обладает той силой и глубиной, которые характеризуют Во как искусного писателя, находящегося на пике творчества, поражающего живым умом, не потерявшего ничего из уже достигнутого. Захватывающая история изложена образным языком. Так или иначе в ней подытожено и прокомментировано все характерное для нашего времени и общества. Почти романтическое ощущение чуда сочетается с дерзкими суждениями писателя-реалиста. Одним словом, это большой содержательный роман, открывающий сезон 1946 года; роман, выполненный с совершенством, превосходящий другие романы уходящего года, несмотря на их разнообразные достоинства.