Чтение онлайн

Черная кровь колдуна не оросила ее в недавнем бою, но сейчас по клинку текли слезы. Роланд, лучший из рыцарей, плакал над ним о погибшей эпохе, и мрак подступал к кораблю со всех сторон.

Великий английский писатель Чарльз Диккенс пока что не из тех, кого надо представлять читателям. Но два его рассказа, фигурирующие в нашем сборнике, все же заслуживают отдельного комментария.

Оба они написаны для рождественских выпусков сборника «Круглый год». Рождественская тематика включала «привиденческие» сюжеты в качестве почти обязательной приправы к основному литературному блюду, но над рассказом «Сигнальщик», создававшемся к Рождеству 1866 года, Диккенс наверняка работал с особым чувством. Всего за несколько месяцев до этого он попал в железнодорожную катастрофу, причем сам не пострадал (локомотив и первый вагон, в котором находился Диккенс, успели проскочить по мосту, прежде чем он обрушился, увлекая за собой остальные вагоны), но погибших и раненых было много. Авария произошла из-за того, что ремонтные работы моста не были согласованы с графиком движения поездов, а сигнальщик, который, как и положено, входил в ремонтную бригаду, расположился на железнодорожной насыпи не совсем в нужном месте и подал сигнал слишком поздно. Возможно, в случае более правильных действий сигнальщика общее число жертв было бы меньше, но сам Диккенс почти наверняка бы погиб, так как первый вагон гарантированно должен был упасть с моста. А вот в случае полного бездействия сигнальщика, весьма возможно, вообще никто бы не пострадал: по всем расчетам, если бы машинист проскочил ремонтируемый мост на полной скорости, без попытки затормозить, тот обрушился бы уже после того, как поезд миновал опасный участок.

Поэтому вопрос, как должен поступить сигнальщик, для Диккенса оказывается отнюдь не теоретическим…

Рассказ «Таинственный случай в Гудвудском парке» написан раньше, в 1862 году, и вышел без авторской подписи, что в то время было довольно обычным явлением для журналов, альманахов и периодических сборников. Писатели (во всяком случае, маститые) через какое-то время авторизировали такие тексты, но Диккенс… забыл это сделать. Так что рассказ долгое время переиздавали с осторожной формулировкой «считается принадлежащим Чарльзу Диккенсу». Тем не менее диккенсоведы давно разобрались с его авторством и в настоящий момент не имеют по этому поводу никаких сомнений; английские читатели – тоже. А вот на других языках он из-за этой досадной случайности никогда не издавался, так что данный перевод – первый!

– Эгей! Там, внизу!

Когда этот оклик долетел до сигнальщика, он стоял у двери своей будки, держа в руке флажок, обернутый вокруг короткого древка. Приняв во внимание рельеф местности, можно было ожидать, что он сразу определит, откуда донесся голос; однако вместо того, чтобы посмотреть вверх, где на краю крутого откоса, почти прямо у него над головой, стоял я, он повернулся и посмотрел на уходящую вдаль линию рельсов. В том, как он двигался, было что-то необычное, хотя что именно – я не мог бы объяснить при всем желании. И все же я утверждаю: необычного было достаточно, чтобы привлечь мое внимание, хотя я смотрел на этого человека сверху вниз, отчего фигура на дне глубокой и узкой ложбины, в тени, казалась укороченной, в то время как я находился высоко над ним и лучи яростно пылающего заката так били мне в лицо, что пришлось прикрыть глаза рукой, как козырьком, чтобы вообще разглядеть, кто там есть.

– Эгей! Там, внизу!

Оторвавшись от созерцания рельсов, человек обернулся и, подняв голову, увидел меня высоко наверху.

– Здесь есть какой-нибудь спуск, чтобы я мог сойти вниз и поговорить с вами?

Он смотрел на меня, не торопясь отвечать, а я смотрел на него, не торопясь повторить свой праздный вопрос, чтобы не показаться слишком настойчивым. В этот момент по земле и в воздухе пробежала легкая дрожь, она стала быстро нарастать, превратилась в громкое биение; стремительный воздушный поток заставил меня отпрянуть от края откоса, как если бы он мог увлечь меня в пропасть. Ложбина заполнилась клубами пара, извергаемого скорым поездом. Когда состав умчался вдаль и пар, доходивший до моих ног, рассеялся, я вновь посмотрел вниз и увидел, что сигнальщик сворачивает флажок, которым подавал знак при прохождении поезда.

Я повторил свой вопрос. Он помолчал еще с минуту, пристально меня рассматривая, потом указал свернутым флажком на какую-то точку в двух или трех сотнях ярдов от меня, наверху. Я крикнул ему: «Отлично!» – и направился в указанную сторону, внимательно глядя под ноги. Благодаря своей наблюдательности я сумел заметить слабо протоптанную тропинку, которая, петляя по склону, вела к железнодорожным путям.

Откос был весьма высокий и необычайно крутой. В этом месте дорогу проложили сквозь толщу какой-то пористой скользкой породы, и камень под ногами становился все более липким и влажным по мере того, как я спускался. Идти быстро здесь было невозможно, и у меня хватило времени, чтобы припомнить, с каким странным выражением неохоты, даже отвращения, этот человек указал мне дорогу.

Спустившись достаточно, чтобы вновь увидеть сигнальщика, я заметил, что он стоит между рельсами, по которым только что прошел поезд, в такой позе, будто с нетерпением поджидает меня. Левой рукой он держался за подбородок, упершись локтем в правую руку, лежавшую на груди. От него веяло таким напряжением, такой настороженностью, что я, недоумевая, остановился на очередном повороте.

Я продолжил спуск и наконец ступил на полотно дороги; теперь я мог видеть, что у сигнальщика землистый цвет лица, темная борода и густые, нависающие брови. Его пост располагался в таком пустынном и угрюмом месте, какого мне еще не приходилось видеть. По обеим сторонам – покрытые изморосью стены рваного камня, позволяющие видеть лишь полоску неба над головой; справа открывалась перспектива, напоминающая изогнутый коридор подземелья, а слева, совсем близко, тускло горели красные огни и открывался темный зев тоннеля, обрамленный массивной, грубо сложенной аркой унылого, отталкивающего вида. В этот каньон проникало так мало солнечного света, что от земли шел отвратительный запах гнили; вдобавок дорогу продувало таким холодным ветром, что меня сразу зазнобило, словно я вступил в потусторонние пределы.

Я подошел к сигнальщику вплотную, и лишь тогда он пошевелился. Не отводя от меня глаз, он отступил на шаг и поднял руку.

Это было весьма уединенное место службы, как я уже упоминал, и оно поразило мое воображение, когда я заметил его сверху. Можно было догадаться, что посетители здесь – редкость; оставалось надеяться, что гостям будут рады. Правда, я был всего лишь человеком, которого долгие годы держали в тисках житейские обстоятельства, который теперь, наконец-то освободившись, испытывал свежий интерес к жизни, к новейшим достижениям ее. Все это я попытался объяснить сигнальщику; однако я отнюдь не уверен, что подобрал верные слова: мало того, что мне вообще трудно первому заводить разговор, этот человек еще и пугал меня чем-то.

Он с безграничным изумлением уставился на красный огонек семафора рядом с входом в туннель и рассматривал его долго, словно там чего-то недоставало, а уж потом взглянул на меня. Я спросил, входит ли в его обязанности присматривать за семафором.

– Разве вы не знаете? Конечно, входит, – ответил он тихо.

Его остановившийся взгляд и мрачное лицо навели меня на жуткую мысль, что передо мной – не реальный, живой человек, а дух. С тех пор я не раз задумывался, все ли у него было в порядке с головой.

Теперь уже я отступил на шаг. Но при этом успел заметить, что во взгляде сигнальщика мелькнул страх: это он меня боялся! Жуткие предположения мои тут же развеялись.

– Вы так смотрите на меня, – сказал я с вымученной улыбкой, – будто я вас чем-то напугал.

– Я усомнился, – ответил он. – Мне показалось, что я вас уже где-то видел.

– Где же?

Он указал на красный огонек, который так его только что привлек.

– Там? – удивился я.

Сверля меня настороженным взглядом, он ответил почти беззвучно:

– Да…

– Послушайте, приятель, да что мне там было делать? Поверьте, я там никогда не бывал, можете быть в этом твердо уверены!

– Да, наверное, могу, – откликнулся он. – Да, я уверен, что так оно и есть.

Его поведение изменилось, он успокоился, и я тоже. Я стал расспрашивать его, и он отвечал охотно, причем речь его отличалась правильностью и точностью выражений.

Много ли у него работы? Да, много, точнее, работа важная, ответственная, но в первую очередь от него требуют аккуратности и внимания, а вот руками работать почти не приходится. Сигналить поездам, следить за исправностью семафоров, вовремя переводить стрелку – вот и все, собственно говоря, что он обязан делать. Мне казалось, что необходимость подолгу оставаться в одиночестве должна его сильно тяготить, но он сказал только, что так уж сложилась жизнь и он сумел к ней привыкнуть. На досуге он занимался изучением иностранного языка, если это можно назвать «изучением» – сугубо зрительное, письменное ознакомление. О произношении он имел лишь самые зачаточные представления, выработанные самостоятельно. Он занимался также дробями, простыми и десятичными, слегка прикоснулся даже к алгебре; но с цифрами всегда плохо ладил, что в детстве, что потом.

– Скажите, по условиям службы вы обязаны всегда находиться в этом сыром ущелье? Неужели вы никогда не бываете на солнце, вне этих каменных стен?

– Почему же «никогда»? Бываю, смотря по времени и обстоятельствам. При некоторых условиях нагрузка на линии бывает меньше, зависит также и от времени суток.

Он рассказал, что в хорошую погоду все-таки выбирается порой из своих вечных сумерек ближе к солнышку, но, будучи обязанным постоянно прислушиваться к звонкам, во время таких прогулок вынужден удваивать внимание, а потому получает гораздо меньше удовольствия, чем я мог бы предположить.