Чтение онлайн

Тягостная тишина отняла несколько минут. Гость медленно вернулся к столу, однако садиться не спешил.

— Но и вас, простите, можно обвинить в пристрастии к определённым кумирам, — стараясь говорить ровно, произнёс хозяин.

— Можно.

— Ну вот вы и попались! — Чувствовалось, что Меркулов взял себя в руки.

— На что-то в жизни каждый попадается. Попался же Дали женщине.

— Вы о Гала? — режиссёр скривился.

— Верная реакция. Она, конечно. Родись в деревне простой крестьянкой, не избежать бы ей обвинений в колдовстве. Помните фотографию? Чёрные дугами брови, пронзительные с испепеляющим взглядом глаза. Даже плотно сжатые губы не могут скрыть присутствия демонического начала в облике этой потомственной русской аристократки. Кстати, в известной передаче об экстрасенсах ведьмы видны сразу. Их облик источает одно — желание власти над проходящим мимо. Однажды проходил Дали. Так он и стал результатом гремучей смеси коммунистов, Пикассо и Гала.

Сергей наконец присел.

— Позвольте. С первыми понятно, нахватался в группе Бретона — отца сюрреализма, что призывал к коллективному вступлению в компартию, «осознавая близость её целей с их устремлениями».

— Даже так? Не знал. Но какова фраза! Только вдумайтесь, просто приговор!

— А вот Гала… мне думается иначе. Все-таки Дали её духовный отец. По крайней мере, он так заявлял.

— Нет уж. К счастью, столь любимой вашим братом недооценке женщин препятствует известная фраза — «ищите» её, подлую. Это с Гала он стал одержим идеей собственной исключительности, издеваясь над светской «тусовкой», нуждающейся, по его же словам, лишь «в окружении одноногих педерастов и наркоманов»…. И снисходительно «присоединился к толпе калек, набросивших прочную петлю снобизма и декадентства на шею аристократии», — всё его слова. А аристократия, по-нынешнему «элита», и есть поклонник и промоутер этих «одноногих» сегодня! Потому как сами инвалиды. Вот из своих детей пусть и делают клоны, а к моим не прикасаются! — Он с силой стукнул кулаком по столу. — Подозреваю, что Дали уже тогда понимал, как мало искусства в том, что предлагал людям, цинично заявляя: «У общества, которое восторгалось мною… я хотел всего-навсего отобрать немного золота». Это с ней, с Гала в «Десяти правилах» он обращался к собратьям по холсту — «…лучше быть богатым… делать так, чтобы твоя кисть рождала золото и драгоценные камни». Сказано прямо. Не списать на тройственный смысл и не обойти. Прокалывался. Иногда становился тем, кем и был в действительности. Просто бежал от понимания собственного неблагополучия, ухватясь за руку женщины, пока у той был к нему интерес. А изуродованные парой поклонники придумывали названия «увиденному» в работах, чтобы не выглядеть дураками. Чего только стоит определение «квинтэссенция духовно-мистического экстаза»! Да какая уж там духовность? Пустота.

Меркулов рассмеялся. Сергей тоже с улыбкой покачал головой:

— Представляю, как хохотал над «почитателями» под абсент. Пелевин тоже его понял.

— Впрочем, что удивляться, — хозяин посерьёзнел, — золотишко-мелочишко. Тот же Бретон порвал с ним, обвиняя Дали в алчности, и посвятил ему анаграмму «алчущий долларов».

— Да великий сюр и не скрывал своего пристрастия, откровенно говоря, что после Гала он больше всего любит деньги. И ради этого «не курил, не кололся и не нюхал»… почти. Вёл относительно здоровый образ жизни много лет. Представляете, какова может быть власть сусального тельца и страха потерять признание! Воистину нет преступления, на которое не пойдёт художник ради обладания ими. А скольких умертвит! Сутенёр хренов.

— Сутенёр?

— Мастер-сутенёр! Это вам не в подворотне предлагать десяток проституток. Здесь масштаб! Растление человечества! А современные последователи бросают в разожжённую им топку следующее за ними поколение.

— Ну, все мы не без греха. Впрочем… оставим это, — произнёс Меркулов, не совсем соглашаясь с гостем, что и почувствовалось в последней фразе.

— Согласен, — парировал Сергей, — думать легче, чем примерять на себя сказанное.

— Да, думать самому — недосягаемая способность, — оставив, к удивлению гостя, смысл сказанного без внимания, пробормотал Меркулов. Было очевидно, что мысли его уже далеко. — Полагаю, здесь долго ничего не изменится. А что же делать с «Возрождением»? Как быть с Микеланджело? И в какой, позвольте, театр ходить сегодня? — Он неожиданно повысил голос.

— Хороший вопрос, — Сергей задумался. — И ответ есть. В книге.

— В какой?

— В той, которую вы прочли, — он указал на подоконник.

— Хотите добавить «и не понял»? — хозяин кабинета хотел что-то добавить, но удержался.

— Ни в коем случае! Тогда получится, и моя книга не для каждого.

— Так вы и пишете — «Только читателям старше тридцати пяти лет»!

— Здесь другая причина.

— Какая, интересно?

— Зря иронизируете.

— Поясните.

— Молодых людей, конечно, можно заставить прочесть в школе «Братьев Карамазовых», но они ничего не поймут. Впрочем, как и «Бесов» — крикуны с Болотной. А вот Достоевского больше в руки не возьмут. Отшибли. Каждый роман для своего возраста. Как и моей дочери эта книга. Как и ее ребенку.

— Выходит, хотя бы возрастная избирательность произведений существует?

— Только такая.

— Так я все-таки не понял ваш роман?

— Не обратили внимания. Там ведь сотни ответов. Каждому нужен свой.

— Смелое и, сказал бы, довольно наглое утверждение.

— Ни крупицы наглости.

— А театр? Куда ходить-то, вы не ответили.

— А театр… театр «Около Станиславского». Спешите, осталось совсем немного времени.

Меркулов хмыкнул и озадаченно поднял брови.

— А вы что хотели? Чтобы я ответил — во МХАТ или Ленком? Так они и без нас туда толпами.

Сергей снова встал и отошёл вглубь комнаты. Его собеседник тоже поднялся и, ничуть не удивившись такой «одновременности», задумавшись, начал ходить по кабинету.

— А любовь? — неожиданно спросил он. — Меня как-то не привлекает её отсутствие в ваших рассуждениях.

— Любовь к чему? К красоте женского тела? Или кувшинок Моне? Ещё есть к удовольствию. А может, к таитянкам на картинах Гогена? Ведь понятно, от чего испытывал восторг художник. Их непосредственность и доступность он считал чистотою.

— Но так оно и было!

— В их заблуждении ничего удивительного нет. Он-то лишь пользовался таким заблуждением. Для Гогена Евангелие было пустым звуком, как и для современных его последователей. Разве любовь — удовольствие? Разве не переживания, страдания и боль? Тоже?

— А любовь к женщине? Или такая инфекция от творения тоже плоха?

— Невозможна. Художник испытывает любовь к конкретной женщине, и заразить читателя или зрителя ею нельзя. — Он помолчал. — Но со словом «любовь» нужно быть архиосторожным. Любовь и добро пишутся слитно. Неразделимо. Понять бы. Тогда можно создать такое произведение… такое! — И, чуть согнув руку при этих словах, Сергей с силой сжал дрожащий кулак. — Ведь родится для этого человек. Обязательно появится. И померкнут все галереи мира. Столько рукописей зажгутся от его взгляда и превратятся в пепел! И в страхе забьются по углам творцы «исключительного» искусства. — Он устало опустил руку.

— Да-а, — протянул режиссёр. — Интересный выходит у нас разговор, — и снова прошёлся по комнате. — Выходит, каждый художник творит для подобных ему?

— Больные для больных. А вот Сезанн считал, что у сахарницы есть душа. Он творил для таких, как я.

— И при этом мало законченных картин.

— Ни одной. Как и у вас, как у всех.

— Соглашусь, — подумав, кивнул Меркулов. — А скажите, когда бросаешь труд, говоришь: всё, хватит. Готово! Они что, замирают? Перестают жить? Как считаете?

— Когда художник оставляет их, они не умирают, а начинают жить отдельно. Своей жизнью — она в отношениях с людьми. Но жить! Кого-то подвигнут, а кого-то сделают чудовищем… Потому и «сахарница»!

— Василий Иванович! — В комнату ворвалась взлохмаченная женщина. — Я, в конце концов, откажусь! Сколько можно терпеть выходки рабочих сцены!

Меркулов повернулся и выразительно протянул в её сторону руку:

В оный раз меня богемой не кори И не путай с бедной Эммой Бовари. Не влечет меня отныне та стезя, Но и в петлю, как Марине, мне нельзя [2] .

— Всё шутите, — фыркнула дама и скрылась за дверью.

— Я на минуту отлучусь, — подмигнув Сергею, бросил хозяин. Тот кивнул и опустился на стул.

Прошло около получаса.

Неожиданно дверь приоткрылась и в проеме показалась миловидная девушка с подносом в руках. Гость быстро встал и придержал дверь, пока та вплывала внутрь помещения.

— Василий Иванович попросил вам занести, — она кивнула на маленький чайник, похожий на заварник, с двумя чашками и булки на отдельной тарелочке. — Оне, — девушка улыбнулась, — сейчас будут. — С этими словами обворожительное создание исчезло.