Последняя Золушка
Шрифт:
Я выхватываю из кучи на столе тот самый лист, исписанный убористым почерком. Странным образом эти напечатанные, безликие, стандартные буквы были родственны другим – угловатым, наклонным, острым. «…В свое время и я пережила самое настоящее заточение. Но я стараюсь забыть об этом». Да, конечно, забыть! Вот оно, ключевое слово! Выплеснуть из себя на три страницы плюс крохотный поджатый щенячий хвостик – и забыть! Переложить все на мои плечи: тебе ведь хотелось настоящего? Получи! Неси! Тащи это дальше сам!
Да, самки богомола и не на такое способны! Они способны на все, моя девочка, – кроме одного: даже выплеснув и переложив на чужие плечи, они НИЧЕГО не забывают. И если ты надумаешь писать и дальше… А зачем тебе, собственно, писать дальше? Ты попробуешь этот сухой хлеб и бросишь: незачем тебе писать. Те, кто приезжает сюда не подавать, застилать постели или даже рассказывать о как бы литературе, в ТАКИХ заработках не нуждаются. Но: если ты все-таки надумаешь, из тебя все время будет вылезать и сквозить именно это: детдом, холодная лестница, мать-наркоманка… ЭТО: потому что все мы родом из детства. И я могу напутствовать тебя не своим – у меня нет ничего своего, чем я мог бы гордиться… но я скажу тебе от имени обожаемой мною Маргарет Этвуд: «Береги себя! Каждому, кто хочет путаться со словами, пригодится такое благословение и предостережение». Хотя все-таки нет, не каждому! У некоторых слова – полова… пустая полова. У меня, например. Тридцать два тома соломы без зерна. И таких – рать. Нас легион, моя девочка, которая так и не отогрелась после тех холодных ступеней… мы рождаемся во все времена. В счастливых семьях. Где самым большим несчастьем бывает сбежавшее молоко. Нас не бьют одноклассники, нас вообще НИКОГДА НЕ БЬЮТ. Даже словом. Даже взглядом. Нет, здесь я, пожалуй, перегнул: взглядов предостаточно. Просто мы, толстокожие везунчики, к ним нечувствительны. У нас от рождения некая броня. Возможно, поэтому мы, если умеем чуть больше, чем писать бойкие комменты в соцсетях, и измышляем Максов, получающих от жизни все, что недостает нам самим: и тумаки, и неземную любовь? Потому что сами живем где-то посередине, ни шатко, ни валко. У нас ничего нет – зато и терять нам нечего!
Я перечитываю три распечатанных листка и еще чуть-чуть: «…назвать детством было нельзя». Четыре черных слова посреди почти пустого белого пространства. Я словно воочию вижу маленькую девочку и огромную засасывающую пустоту дома, куда ее поместили. Дома, где более успешные, сильные и адаптировавшиеся дети издевались над другими: слабыми, некрасивыми, нестандартными. Или она все-таки это придумала? Сказал же я: пишите о чем угодно? Нет, я знал, что такое просто так не измыслить. Такое можно, лишь пропустив все через себя… или?… Или обладая совершенно особым складом личности. Видя в жизни лишь темное, страшное, уродливое… но такие люди не выплескивают это наружу, наоборот, они это вбирают. Коллекционируют. Как серийные маньяки. Или… как я? Потому что я тоже сейчас вбираю в себя это без остатка… впитываю как губка все: и чужую боль, и слабость, и затхлый ветер, дующий из подвала, и бумажный платок в настоящих слезах, которых так много, что они уже душат, переливаются, переполняют меня! Но мне ведь этого и нужно, не так ли?! Чужого, настоящего: напиться до краев, зарядить батарейки, чтобы потом извести их на какого-нибудь Макса?! О нет… только не это!
Я сидел рядом с горкой надписанных конвертов с однотипными оценками внутри: «Хорошо, но нужно поработать над лексиконом», «Хорошо, очень живо, продолжайте в том же духе!», «Хорошо…»… Что написать об ЭТОМ? Безликое «хорошо» не прокатит… особенно «продолжайте в том же духе!». Я мог бы написать «Прекрасно!» – и это было бы правдой, но… это было не прекрасно. Потому что на самом деле это было ужасно. Страшно. Не изжито. Не переварено до конца. Не выброшено из памяти раз и навсегда. Потому что это было НАСТОЯЩЕЕ. Даже если писавшая все выдумала.
Мир номер один. Реальность. Прорыв труб
Нужно было собираться, отрабатывать вечерний час, а я еще даже ужинать не ходил. Аппетита не было. Словно я раз и навсегда наелся приторным из остальных десяти сочинений о счастливом детстве. Еще немного, и меня стошнило бы на паркет тысячами порций мороженого вперемешку с частями кукол Барби и воздушными шарами из «Макдональдса». Пойти и прицепить объявление, что все отменяется? Потому что я не знаю, чему учить того, кто пишет лучше меня, а чувствует глубже? Ладно, допустим, мастерству ей еще учиться, но остальное!.. Вот сейчас пойду и повешу на двери честное: «Я испугался». Или: «Я подумал и решил – мне это больше не нужно»…
Я плелся к библиотеке, действительно имея в кармане чистый лист и маркер, а в голове – свое идиотское неврастеническое намерение, но осуществить эту глупость была не судьба.
«Уважаемые члены литературного общества и г. Стасов! Сегодняшние вечерние занятия отменяются по техническим причинам. Приносим извинения. Ваше время будет компенсировано. Администрация».
Я стоял и тупо смотрел на объявление. За массивной дверью взрыкивал перфоратор и смачно бил по железу молоток. Меня явно кто-то пожалел. «Уж не та ли вымышленная сиротка, которая сегодня так перебаламутила мою душу, теперь пошла на попятную и дает передохнуть?» Я криво усмехнулся мистическим предположениям, а затем скомкал в кармане несостоявшееся предупреждение.
На ужин подали ленивые вареники. Я был полностью созвучен с блюдом: ленив, бледен и медленно остывал. Персонал клуба уже отужинал; я сидел в дальнем углу в одиночестве и вяло дожевывал пластилинообразную массу. То ли сегодня дежурил другой повар, то ли нужно было винить настроение – но вареники не имели никакого вкуса. И проваливались в меня, словно камни. Я чувствовал себя пустым; из меня наконец изверглось без остатка мое обычное многословие, и я заталкивал в себя пластилин и молчал. Только жужжала в комнатушке без окон лампа дневного света под потолком. Имитация солнца прекрасно дополняла имитацию еды.
– Обломали бл…ям кайф! – внезапно послышался чей-то бас рядом. – Чего они там… книжки про это самое писать собираются, что ли? Х-хэ!
– Ага, – говорит второй, визгливый тенорок. – Писательницы, тля! Я бы той, что с сиськами, вдул! По всем правилам грамматики! Вали сразу две порции, – говорит он в окошко раздачи. – Заманались с этими вашими трубами! Как сезон начинается, так сразу и течет!
– Как у этих девок, – басит первый. – Снаружи – красота, а внутри так… гнилье одно!
– Да ладно, – говорит второй, – плевать! Я бы любой вдул!
– Ты любой и вдуваешь… какая даст. Люблю вареники! Хорошо тут готовят… и не жадные: отработал – кормят от пуза. Не то что у других: тормозок забыл, все – суши лапти…
– Видал, каких бабцов навезли? – все не может соскочить с темы визгливый. – Прям суки призовые! Я бы…
Я встаю и двигаю стулом. Кажется, мне уже всего достаточно: мертвого, мигающего света, пластилиновых вареников, этих двоих… Металлические ножки едут по плитке с теми же интонациями: «Мы-ы-ы бы вдул-и-и!..»
– А чего им сюда не ездить? Тут клиент прикормленный!..
– Я бы и рыбки заодно половил!
– Ну ты, бля, не сантехник, а чисто олигарх! – гогочет бас. – Прешь, аж тапки рвешь! Нас с тобой сюда только на амбразуры бросают…
– Я бы и на старую амбразуру согласился! Че там… еще вполне ниче!
– От она тебе точно не по рылу! – припечатывает бас.
Я хлопаю дверью. Я бы послушал еще, но чего там слушать?! Это бесконечное «я бы вдул» – тот же пластилин, только для мозгов. Внезапно я обнаруживаю, что забыл маркер, которым собирался написать объявление: «В связи с повышенной чувствительностью и омерзительным настроением г. Стасова все дальнейшие занятия приравниваются к прорыву труб!» Коротко и ясно. Я марширую к своему месту, стараясь не смотреть на жующую парочку, но все равно на них пялюсь. Парни как парни. Как я и предполагал, бас – постарше и посолиднее, тенор – вертлявый, бритый, броский, накачанный, с выглядывающими отовсюду татухами и в фирменном навороченном комбинезоне. Голливудский астронавт, да и только, минус, конечно, писклявый голосишко, но на это и дубляж имеется.
Я заталкиваю в карман маркер и обнаруживаю, что забыл отнести на раздачу грязное. Сгружаю все на поднос, боясь только одного: что эти двое снова заговорят и я швырну посудой им в лица. Без всякой на то причины. Просто в приступе накатившего неконтролируемого бешенства.
Лампа жужжит уже вовсе невыносимо. Слава богу, и визгливый татуированный астронавт, и его басовитый, словно шмель, напарник, молчат – оба поглощены поглощением. Молоток и перфоратор, бля! Трясущимися руками я просовываю поднос в щель раздачи и бегу к себе.