Чтение онлайн

Сколько видел я весной

Павших пацанов зеленых:

Не страшилась палачей

Юность. Превращалась в клены.

Клены, я похож на вас,

Запоздалые мечтанья

Листья - плещут в облаках,

Но корнями вы - из праха.

Соловей, воспой рассветы,

Переплавь печали - в пенье:

Все былое - только эхо

Юности моей далекой1.

– Мило. Что мне с этим делать?

– Со стихотворением? Оно имеет к тебе некоторое отношение. Девочкой я мечтала вырасти настоящей европейкой. Ты, наверное, даже не понимаешь, что это значит. Тебе имя Стефан Цвейг о чем-нибудь говорит?

– Нет.

– Очень плохо. А я читала его романы, и я могу спеть "Долог путь до Типперери". Ты мало знаешь о своей культуре и своем народе. Ешь побольше, ты же хочешь стать американцем. Но что такое американец? Здесь все откуда-то приехали. Пройдут века, но американцы в первую очередь останутся людьми, откуда-то приехавшими. Большинство из них помнят. Ирландцы помнят. Англичане помнят. Африканцы помнят. Корейцы, евреи. И ты должен помнить. Какая-то часть тебя всегда будет для меня чужой. И я никогда не пойму твоей Америки.
– Она постучала пальцами по подлокотнику кресла.

– Что вы хотите этим сказать?

– Есть имена. Традиции. Франц Верфель. Нам нужно было бы вернуться на родину и потребовать то, что у нас отняли.

– Но не у меня.

– Это правда. Ты свой мир получил в наследство от нас, - пробормотала она.

– Кое-чего я добился и сам.

– Что такое "сам"?
– вздохнула она. Видимо, такие же разговоры она вела и с Алексом.

Над нами нависла хорошо знакомая мне по детским годам гнетущая атмосфера - специфически славянская смесь: ощущение беспомощности, груз прошлого, опутывающая невидимая паутина, сочащиеся с неба мягкие, липкие струи, превращающиеся в сети для ловли птиц, удушающие, не позволяющие двинуться. Мама как-то рассказала мне о встрече с Адой возле церкви.

– Я на нее рассердилась. Она стояла и разговаривала с этой своей Ниной. Я ей сказала: "Хватит призраков. Пусть эта Нина оставит тебя в покое. Иди домой! Хватит уже!" Ада варится в своем горе и не видит жизни вокруг. Меня это просто бесит. Когда мы были соседями, она не хотела ничего знать о жизни окружающих, всех избегала, кроме миссис Флорентино, да и с той общалась вынужденно. Да еще с мужчинами. Бог дает ей шанс. Всем нам дает. Она могла бы вернуть себе жизнь. По соседству с ней жил человек, умиравший от рака, ему так недоставало человеческого тепла. За углом жила девушка, страдавшая лейкемией, а ее мать была парализована после автомобильной катастрофы. Ада могла бы помогать им, но она не слышала никого, кроме своей Нины.

– Перестань, Слава, - прервал ее тогда отец.
– Ей жизнь дается труднее, чем нам.

Ада закашлялась, приложив ко рту пожелтевший носовой платок.

– Ну, хватит, - сказал я.
– Где Алекс?

– Еще минуту, - просипела она.
– Поверь, никакой спешки нет. Скоро ты поймешь. Вся эта погоня за деньгами, любовью, детьми... И что? Разве все это имело хоть какое-то значение или принесло пользу моим детям? Нет, Николас, поверь: нет никакой спешки. Во всяком случае, сейчас. Да и никогда не было. Я хочу поговорить, - продолжала она.
– Расскажи мне о себе. О своей жене. Она ведь еврейка?
– Я покорно смотрел на эту неисправимо странную женщину. Мне Алекс рассказывал. Он ее никогда не видел, но уверен, что вы счастливы.

– Это правда.

– Хорошо. И необычно, знаешь ли: еврейка и украинец.

– Моя жена говорит то же самое.

– Да что ты? Забавно. Она права. Она знает твою историю?
– Мне показалось, что Ада подавила смешок.

– Если вы имеете в виду историю, которую рассказали мне вы, то да.

– Отлично. Браки не терпят тайн.

V

Мы с Шелли вместе учились в мединституте, но разговорились впервые, лишь встретившись на конференции в Вашингтоне.

Заметил-то я ее гораздо раньше, в Бостоне. В ее лице была какая-то особая чистота и свежесть, и все оно казалось очень ладным - от черных волос с ровно подстриженной челкой до решительного подбородка. Есть подбородки, которые как бы стекают с лица, не завершая его, а ее подбородок был очерчен четко, как конец абзаца.

Я виделся с ней в аудиториях, в коридорах, на улице и каждый раз с трудом удерживался, чтобы не попросить о встрече, но, прежде чем мне удавалось облечь просьбу в подходящие слова, либо ее либо меня что-нибудь отвлекало. Так продолжалось несколько лет, пока она не превратилась в неотъемлемую часть моего воображения - прелестный сад, мимо которого проходишь каждый день по пути на службу, вокруг которого гуляешь в надежде, что хозяин случайно откроет калитку и пригласит зайти.

И вот наконец как-то утром в Вашингтоне мы оказались в холле гостиницы в соседних креслах - оба с чашкой кофе в одной руке и материалами конференции - в другой. На Шелли был бледно-голубой кашемировый свитер, на губах - светлая помада. Я поздоровался, она, не глядя, кивнула. Позднее она призналась, что избегала встречаться со мной взглядом, но я был слишком рассеян, чтобы заметить это. Тем не менее ее небрежность задела меня, и я время от времени продолжал бросать отрывочные фразы.

– Скучная конференция.

– Тебе так кажется? А по-моему, сегодня предстоит несколько очень интересных дискуссий.

– Например?

Она отвернулась, глядя на женщину с двумя девочками, оживленно беседовавшую с администратором за стойкой, и я лишний раз восхитился ее изящным профилем. Когда она снова посмотрела на меня, я внезапно понял, что она не только прекрасно знает, кто я, но и хочет мне что-то сказать. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Наконец она решилась:

– Послушай, можно мне кое-что тебе сказать?

– Разумеется.

– Ведь твои родители убивали моих на старой родине.

– Что?!
– Я бессмысленно проводил взглядом женщину с девочками.

– Ты же украинец, правда?

Вот с этой сюрреалистической ноты и начались наши отношения: моя будущая жена априори обвинила меня в антисемитизме. Оказывается, все эти годы она сознательно меня избегала. Не помню, что я сказал, чтобы развеять ее заблуждение, но, прежде чем мы отправились на заседание, мне удалось заручиться ее согласием продолжить разговор, и вечером в гостиничном баре она объяснила мне причину своей болезненной реакции.

– Двоюродные сестры моей матери погибли в Освенциме, - сказала она с нажимом, напомнившим мне о Круках.

– А ты когда-нибудь бывала в Польше?
– спросил я.

– Нет, и не хочу. Многие годы я мечтала, чтобы моя мать ассимилировалась - мой отец итальянец из Бруклина, - но потом сказала себе: вспомни немецких евреев. Мамины предки жили в Германии с тех самых пор, как евреев изгнали из Испании. Они считали, что стали немцами. Почти. Они, в сущности, даже не знали, кто они на самом деле. Ну и что? Для немцев-то они все равно немцами не стали.

– Значит, ты - ортодоксальная еврейка?
– поинтересовался я.

– А ты мало что в этом смыслишь, верно? Большинство людей знают о евреях лишь то, что рассказывают по телевизору. В этом никто не виноват. Каждый бежит по своей маленькой дорожке, и никто не останавливается, чтобы разглядеть пятна, которые на карте находятся за пределами его обзора. Мы все живем в своих гетто. Сколько черных среди твоих знакомых?

– Один. Так что ты все же слышала о моих соплеменниках?

– Погромы. Нацисты. Все такое прочее. А ты о моих?