Чтение онлайн

Я, я никуда не отправлялась.

Не было ничего, чему стоило бы улыбаться, и всё же я улыбалась, дрожь в губах почти наверняка указывала на надвигающуюся истерику. Я была удобно слепа теперь, солнце сжёгшее так глубоко в сетчатку, что я видела немногим больше светящихся сфер, мерцающей темноты. Я откинулась назад на пыльный асфальт, такой горячий, что он прилипал к коже.

Я снова представила своего отца.

Его блестящую голову, два клочка тёмных волос, восседавших на его ушах, словно плохо надетые наушники. Его обнадёживающую улыбку, что всё будет хорошо. Ослепляющий блик флуоресцентных ламп.

Мой отец был почти мёртв снова, но всё, о чём я могла думать, это как, если он умрёт, я не знала, сколько времени мне придётся потратить, притворяясь, что мне грустно из-за этого. Или хуже, гораздо хуже: как, если он умрёт, мне, возможно, не придётся притворяться, что мне грустно из-за этого. Я сглотнула внезапный, нежеланный комок эмоций в горле. Я почувствовала характерное жжение слёз и зажмурилась, заставляя себя встать. Подняться.

Идти.

Когда я снова открыла глаза, над мне нависал десятитысячефутовый полицейский. Болтовня на его рации. Тяжёлые ботинки, металлический шелест чего-то, когда он переносил вес.

Я моргнула и попятилась, крабом, и эволюционировала из безногой змеи в прямоходящего человека, испуганного и смущённого.

«Это твоё?» — сказал он, поднимая потрёпанный, бледно-голубой рюкзак.

«Да, — сказала я, протягивая руку. — Да».

Он бросил сумку, как только я коснулась её, и её вес чуть не опрокинул меня вперёд. Я бросила раздувшуюся тушу не просто так. Среди прочего, она содержала четыре огромных учебника, три папки, три тетради и две потрёпанные бумажные книги, которые мне ещё нужно было прочесть по английскому. Место послешкольного сбора находилось рядом с участком травы, который я посещала с излишним оптимизмом, слишком часто надеясь, что кто-то в моей семье вспомнит о моём существовании и избавит меня от прогулки домой. Сегодня не повезло. Я оставила сумку и траву ради пустой парковки.

Помехи на рации. Ещё голоса, искажённые.

Я подняла глаза.

Вверх, вверх по раздвоенному подбородку и тонким губам, носу и редким ресницам, проблескам ярко-голубых глаз. На офицере была шляпа. Я не могла видеть его волос.

«Поступил звонок, — сказал он, всё ещё вглядываясь в меня. — Ты учишься здесь?» Ворона пронеслась низко и каркнула, вмешиваясь в мои дела.

«Да, — сказала я. Моё сердце начало колотиться. — Да».

Он наклонил голову в мою сторону. «Что ты делала на земле?»

«Что?»

«Ты молилась или что?»

Моё бешено колотящееся сердце начало замедляться. Тонуть. Я не была лишена мозга, двух глаз, способности читать новости, комнату, этого человека, разделяющего моё лицо на части. Я знала гнев, но страх и я были лучше знакомы.

«Нет, — тихо сказала я. — Я просто лежала на солнце».

Офицер, казалось, не купился на это. Его глаза снова пробежали по моему лицу, по платку, который я носила на голове. «Тебе не жарко в этой штуке?»

«Сейчас да».

Он почти улыбнулся. Вместо этого отвернулся, осмотрел пустую парковку. «Где твои родители?»

«Я не знаю».

Одна бровь поползла вверх.

«Они забывают про меня», — сказала я.

Обе брови. «Они забывают про тебя?»

«Я всегда надеюсь, что кто-то появится, — объяснила я. — Если нет, я иду домой пешком».

Офицер смотрел на меня долгое время. Наконец, он вздохнул.

«Ладно». Он махнул рукой в небо. — «Ладно, отправляйся. Но не делай так снова, — резко сказал он. — Это общественная собственность. Молись дома».

Я качала головой. «Я не —» — попыталась сказать я. *Я не была*, хотела закричать. Я не была.

Но он уже уходил.

Два

Потребовалось целых три минуты, чтобы огонь в моих костях угас.

В нарастающей тишине я посмотрела вверх. Однажды белые облака растолстели и посерели; лёгкий ветерок теперь стал ледяным порывом. Пьяный декабрьский день протрезвел с внезапностью, граничащей с крайностью, и я нахмурилась на сцену, на её обгоревшие края, на ворону, всё ещё кружащуюся над моей головой, её *кар-кар* постоянный рефрен. Гром прогремел внезапно вдалеке.

Офицер был в основном воспоминанием теперь.

То, что от него осталось, маршировало прочь в угасающий свет, его ботинки тяжёлые, походка неровная; я наблюдала, как он улыбается, бормоча в свою рацию. Молния разорвала небо надвое, и я дёрнулась, судорожно, будто поражённая током.

У меня не было зонта.

Я засунула руку под рубашку и вытащила сложенную газету, спрятанную у меня за поясом, вплотную к торсу, и сунула её под мышку. Воздух был тяжёл от обещания бури, ветер содрогаясь пробивался сквозь деревья. Я не особо думала, что газета выдержит дождь, но это было всё, что у меня было.

В эти дни, это было то, что у меня всегда было.

За углом от моего дома стоял газетный автомат, и несколько месяцев назад, по прихоти, я купила экземпляр *New York Times*. Мне было любопытно насчёт Взрослых, Читающих Газету, любопытно о статьях внутри, которые порождали разговоры, формировавшие, казалось, мою жизнь, мою идентичность, бомбардировку семей моих друзей на Ближнем Востоке. После двух лет паники и траура после 11 сентября наша страна решилась на агрессивные политические действия: мы объявили войну Ираку.

Освещение было безжалостным.

Телевидение предлагало glaring, насильственное распространение информации на эту тему, такое, которое я редко могла выносить. Но медленное, тихое занятие чтением газеты мне подходило. Ещё лучше, оно заполняло дыры в моём свободном времени.

Я начала засовывать четвертаки в карман каждый день, покупая экземпляры газеты по пути в школу. Я просматривала статьи, пока шла единственную милю, упражнение ума и тела поднимало моё кровяное давление до опасных высот. К тому времени, как я добиралась до первого урока, я теряла и аппетит, и концентрацию. Я заболевала от новостей, заболевала ими, безрассудно объедаясь болью, тщетно ища противоядие в яде. Даже сейчас мой большой палец медленно двигался по потёртым чернилам старых историй, взад-вперёд, лаская мою зависимость.

Я уставилась на небо.

Одинокая ворона над головой не переставала таращиться, вес её присутствия, казалось, выжимал воздух из моих лёгких. Я заставила себя двигаться, затворить окна в своём уме по пути. Тишина слишком приветствовала нежеланные мысли; я слушала вместо этого звуки проезжающих машин, ветер, заостряющийся об их металлические кузова. Были два человека, о которых я особенно не хотела думать. Также я не хотела думать о надвигающихся заявлениях в колледж, полицейском или газете, всё ещё зажатой в кулаке, и всё же —