Чтение онлайн

В этот момент Максу одновременно попался на глаза спидометр, на нем было 90, и открытые глаза жены – она не спала, неизвестно, как долго. Макс убрал ногу с акселератора и замолчал… Жена вступила с того же места на котором заснула:

– Глен родился в день, когда ты перелетал через Атлантику пять лет назад… Ты знаешь, когда мы летели над океаном, я думала о том, что 5 лет назад ты так же перелетал… а знаешь, Глен летел в багажном отделении, в клетке. Ему ведь тоже пять лет. А в Одессе он нас на самом деле защищал. И его все боялись. Он, знал, что его боятся, знал и очень гордился. Ему вкололи укол, чтобы он легче перенес полет, но он чувствовал унижение…

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую… Вокруг не было меня, не было Паши, а вместо нас – чемоданы и ящики… Когда ему вкололи снотворное, он начал бороться со сном. Как он мог уснуть? Кто тогда защитит меня?! Меня даже не засунули в клетку, представь его ужас…

– Все же, откуда ты это знаешь?

– Знаю, просто у Глена такой афганский характер. Его никогда не берет снотворное, его вообще нельзя принудить… ты еще узнаешь…

В зеркале заднего вида появились еще два заинтересованных глаза…

В отдельных еврейских семьях ребенок лишен музыкального слуха. Каждая такая семья несчастлива по-своему. В остальных у ребенка слух, хоть какой-то есть. И тогда счастье семьи, что касается ребенка, развивается стандартно. Его учат на скрипке. Но у скрипки, в свою очередь, есть особенности, поэтому каждая счастливая семья все же отличается одна от другой. Ну что тут поделаешь? Нельзя ведь быть счастливыми одинаково, когда отнимаешь детство у своего же ребенка. Толстой универсален, но он просто не рассматривал еврейские семьи… Для того, чтобы ребенок мог выжать из скрипки первый звук, не вызывающий шока у родителей, должно пройти хорошо около года. Если родители рассчитывают, чтобы дитя в будущем выросло в скрипача-солиста, они должны отдать свое чадо на скрипочку как можно раньше, иногда до 4 лет. Зачем? Страх начинает развиваться у человека с рождения. Но выражение “победить страх” имеет смысл, пока человеку еще нет шести, а если больше, то победить страх нельзя. Страх чего? А того, что можно сбиться во время исполнения – главный страх любого скрипача. Но, откуда в еврейских семьях об этом знают? Традиция, как говорил Шолом Алейхем! – 4-х летний ребенок, с другой стороны, в том виде, как его создал Бог, не способен выстоять полчаса-час со скрипкой и просто прижимать ее подбородком к ключице! Традиция говорит – надо его бить! Пороли всех великих скрипачей! Так что это правда, что евреи пьют кровь младенцев. Во всяком случае, еврейских. А что касается христианских – то это тоже правда, но это лишь на уровне “collateral damage” (побочного ущерба), но об этом отдельно…

Русские семьи, которые отдавали детей учиться играть на скрипке, это, как правило, очень уж интеллигентные семьи, где на играющего ребенка глядят, как на личность, где играющим ребенком гордятся и дорожат, и присматриваются, чтобы он не переутомлялся, и даже идут на риск, что об их ребенке соседи подумают – уж не еврей ли он? И, по большому счету, может они, то есть, соседи, правы? Ведь признак сильный! Ведь, по существу, Бог нашел Авраама потому, что на то давнее (ветхое) время, по-видимому, больше не с кем было договариваться, а было уже пора… И уж стараются, чтобы это не вредило здоровью, и уж здесь не принято поддаваться на пропаганду, что ребенка следует отдавать на скрипочку хорошо до пяти лет от роду, и они правы, но… тогда скрипач появиться не может – русских скрипачей нет. И когда в этом убеждаешься, бессмысленно искать тех давних соседей и говорить – вот видишь – не еврей. Они далеко или, если и близко, скажут – как не еврей? – ведь лауреат… Лауреаты есть, но это продукт «affirmative action», как говорят в Америке, только наоборот.

Короче, сын Максима был продуктом этих двух культур или результатом их разногласий, которые были абсолютно непримиримыми. Говорят, бывает, что одна сторона главенствует, тогда лучше, и способный сын имеет “two choices – to be or not to bе”. Но, ни Макс, ни жена Маша, уступать не собирались ни в чем, и, как следствие, сын Маши и Макса в 11 лет умел бегло играть одну гамму и одно трезвучие и, однажды, когда папа был в командировке, Паша нажал на маму и… бросил скрипку. Его учительница говорила, что он необыкновенно талантлив и на занятия не приходила без конфет специально для Паши. Но… футляр скрипки лег на шкаф и никогда больше не открывался. Скрипка была снята лишь однажды во время обыска в семье Пашиных родителей, но это другая история. Впрочем, хоть кусочек:

– Зачем была куплена скрипка? – Спросил следователь. – Чтобы играть, – ответил Пашин папа. – Чтоб играть, – занес в протокол следователь. – Зачем? – продолжал следователь… И Макс, не знавший, что ответить решил промолчать… Следователь снова что-то занес в протокол… Когда папа оставлял дом, маму и Пашу, чтобы улететь в Америку, он скользнул глазами по вещам и задержал взгляд лишь на скрипочке, лежащей на шкафу, так показалось Паше. Наверное, просто показалось…

А через месяц Паша за пазухой принес домой щенка афганской борзой. Через неделю, наигравшись со щенком, он к нему охладел. Этого щенка Паше так хотелось, а теперь надоело всего за неделю. И это его насторожило впервые за 13 лет его жизни. Он вдруг почувствовал, что все проходит. Вот и папа исчез… Скрипка исчезла, ее можно взять со шкафа, но этого никак не хотелось, а увидеть папу очень хотелось, но… Паша чувствовал, что это безвозвратно, и очень горькие слезы потекли из его синих глаз, унаследованных от мамы… Так бывало и прежде, это всегда замечал почему-то папа, но он имел какие-то такие слова, от которых слезы быстро останавливались, а потом они высыхали… нет больше папы! Пашеньке захотелось куда-то сесть, но все стулья были завалены хоть чем-то. Папа же говорил, что единственный стул под роялем не завален и то, потому что он задвинут. Паша выдвинул стул, сел и положив голову на крышку клавиатуры, заснул горьким сном…

Сегодня Максима поджидал неожиданный email, который прислали друзья друзей из Филадельфии. В тот вечер, который начался с водки, ставшей или бывшей водой от рождения… друзья пообещали, как они тогда сказали – будем контачить. Все равно, Максим не ожидал ничего от них получить – здесь люди ведь очень заняты своими проблемами. И вот… В первом attachment-е была фотография, снятая в Одессе, в начальный период “борьбы за независимость Украины от… москалей”. Фотограф схватил момент борьбы… возле обычного мусорного бака. С одной стороны – огромная стая одичавших собак, а с другой – людей, в общем, тоже одичавших. Люди и собаки боролись за мусорный бак, видимо там было что-то пищевое. Среди собак даже мелькнул один афган, что-то было в этом афгане от князя Мышкина. …Макс вздохнул и перевел взгляд с компьютера вглубь комнаты на ковер. Ковер был афганский. В центре ковра лежал aфган Глен и мирно спал, периодически перебирая лапами…

Вечером зашел знакомый на рюмочку водки. Максим показал ему фотографию. Глен возлежал на ковре, в том же месте. Друг, взглянул на фотографию, потом на афгана и, опрокинув рюмку, с удовлетворением произнес:

–Хо-ро-шо!

–Что хорошо? – думал Максим, когда знакомый ушел. —Наверное, что нам не плохо… Не бывает хорошо оттого, что кому-то плохо… “Ничего не бывает плохо или хорошо, только в нашей оценке…” – всплыла в памяти строчка. “Остальное не в нашей воле…” Но, Максу не стало лучше…

Второй attachmnet он читал уже после ухода гостя. Это было коротенькое письмо о Берте Иосифовне – учительнице английского, которая утверждала, что английский Максу понадобится, а он не мог тогда поверить. Тогда ему было двенадцать. Максимка забыл о существовании Берты Иосифовны ровно на столько лет, сколько ему этот английский не был нужен. А в Америке эти слова всплыли, как сбывшееся пророчество. А до этого Максим помнил лишь ее глаза. Друзья друзей писали, что Берта Иосифовна недавно умерла. Как недавно, она же была… О боже, посчитав, Максим понял, что тогда ей было 35… Ему, ребенку, она казалась… старушкой. Ну что об этом…, но ведь она умерла примерно тогда же, когда была опубликована фотография с одичавшими собаками возле урны… Друзья друзей попросту оказались ее дальними родственниками. Они не прерывали с нею связь. Письмо было длинным, но главное, что они узнали от соседки по коммуналке, было… Однажды, Берта Иосифовна сидела на скамеечке и грелась под ласковым Одесским солнцем. Она часто там сидела, прямо с тех пор, как ее уволили из школы по старости, хотя старой она была лишь по паспорту… Так вот, она сидела на скамеечке, мимо проходил новый русский, или новый украинец… и увидел, как ему показалось, нищенку. Пожалел нищенку и протянул ей какие-то гривны (ихние доллары). И после того, как старушка поняла, что ей подают милостыню, она поднялась к себе и плакала, и пила валидол, и снова плакала, и снова пила валидол… Говорят, глаза у нее были такие же выразительные и серые… Она умерла ночью, может быть даже во сне.

Максим читал письмо, оглядывался на пса и плакал, как ребенок, а потом перестал оглядываться… Пес избежал судьбы – бороться с учителями за этот мусорный бак в Одессе, а теперь борется с Максимом за место хозяина в доме. Пса можно понять.

Как бы то ни было, время шло, а Макс так и оставался для него чужим. афганы вообще не терпят чужих. Тем более, что присутствовала ревность к Маше. В доме вообще все было как-то враждебно. Все, кроме мамы, часто говорят такое, что Глен никогда в жизни не слышал. И этот мужик, когда говорит не с мамой, а с телефоном, тоже тараторит так, как люди обычно не говорят,.. словом, русским духом перестало пахнуть… Мама что-то чересчур часто стала тыкать пальцем в этого мужика, с подозрительным запахом, который жил в их апартаменте, глядела при этом на Глена и говорила: “Папа”, когда Глен точно знал, что это не папа. Что такое папа афганец знал давно, в течении всей его прошлой жизни, которая была до этого укола и клетки в самолете, – это слово соответствовало старой рубашке, которую никогда не стирали, а этот мужик был чужой, который вел себя в доме, как хозяин… в общем, желание цапнуть трудно было сдерживать. При этом что-то подсказывало: цапать не надо…

Максу было чуть легче и чуть страшнее. Жена говорила: “…там, в Одессе, когда было очень уж худо, я клала перед песьей мордой твою, специально невыстиранную рубашку, ложилась на пол рядом и плакала, а пес вылизывал мне слезы”… Это было ее объяснением того, что Глен знал Макса и его существование допускал. И все же Максу было не до конца понятно, почему пес на него еще не бросился, что-то было на самом деле… Афган и вправду, иногда подолгу принюхивался к вещам Максима, готовым к стирке. Его афганский нос был благородно раздут, как у арабского скакуна и весь он в профиль выглядел вдохновенно. Однажды, во время такого обнюхивания, в laundry-прачечную вошел Макс. Глен повернул к нему морду, понюхал Макса раз, понюхал второй, повернул нос к белью на стирку, опять понюхал, затем повернулся к Максу и аристократические черты арабского скакуна сморщились, обнажая белые инчевые клыки афганца, перед которым будто бы сидит волк… Видимо, пес и впрямь почувствовал сходство в запахах но, Максиму было непонятно, как именно Глен интерпретировал это сходство.