Пожирательница гениев
Шрифт:
Но время неумолимо шло, и вскоре мы вернулись. Надо было начинать «каждодневную жизнь». Для меня это было еще неизведанное испытание. Вы поселились в отеле, куда я приходила ежедневно навещать вас. Однако мне не удавалось до конца постигнуть жуткий смысл этого «навещать вас». Казалось таким странным, почти смешным, что существует «у вас» и «у меня». Я еще способна была вообразить, что вы проездом остановились в этом отеле… Но нет, появились безделушки, разные вещицы, выбранные вами, постепенно создавая атмосферу вашего дома, и теперь во время моих «визитов» я почти чувствовала себя тещей или свекровью!
…Вопрос о вашем церковном браке оставался смутным. Я надеялась, что он перестанет вас мучить, но вдруг получила повестку из архиепископата. Пошла туда с любопытством, не представляя себе, чем вызвано это приглашение. Меня проводили в большую комнату, похожую на судебный зал. В центре сидел священник в красной мантии. Трое других, сидящие в стороне за столом, слегка приподнялись, когда я вошла. На столе лежала Библия. Меня попросили поклясться на ней, что буду говорить правду. Потом один из священников сказал, что беседовал с тобой и ты хочешь расторгнуть наш брак. Слезы выступили у меня на глазах, губы задрожали так, что я не могла проговорить ни слова. Он попросил не волноваться и сказал, что есть три возможности: признать причины, выдвинутые тобой для расторжения брака, категорически отказаться или, наконец, положиться на решение церковного трибунала.
Я ответила, что совершенно согласна с тобой и чтобы все было сделано по твоему желанию.
Тогда началась невообразимая сцена. Человек в красном заявил, что он прочтет твои показания.
Я едва поверила своим ушам: оказалось, ты женился на мне, чтобы обеспечить себя потомством, и только слишком поздно понял, что я не способна на это!.. Здесь священник пустился в очень ученое медицинское описание моих самых интимных органов, в то время как трое других разглядывали меня, а я не отрывала глаз от этой несчастной Библии…
После чего он спросил, признаю ли я все факты соответствующими действительности. Я немедленно согласилась, подписала все, что хотели, и поспешила уйти, с трудом удерживаясь от безумного желания расхохотаться…
Только на другой день меня охватило отчаяние. Было чувство, что все вокруг ранит. Даже вещи стали враждебными. Один мой жалостливый приятель решил, что лучше уехать из Европы, найти занятие, которое может отвлечь меня от навязчивых мыслей. Он познакомил меня с молодой русской женщиной, у которой был Дом моделей в Нью-Йорке, и дал огромные деньги, чтобы я помогла ей добиться успеха. В глубине души я была уверена, что ты никогда не примиришься даже с мыслью, что я буду жить в Америке и особенно что мне за это заплатили. Я посвятила тебя в этот проект, как бы расставив ловушку, чтобы увидеть твою реакцию.
Но все это показалось тебе таким естественным, что даже на пароходе по дороге в Нью-Йорк я спрашивала себя, понял ли ты, о чем я рассказала… Подумал ли ты хоть раз, что значит для меня приехать к людям, о которых я две недели назад даже не знала, согласившись на авантюру, глупую и бесполезную… и быть далеко, так далеко от вас!
Как раз во время этой невообразимой работы, состоявшей в том, чтобы всюду показываться и улыбаться людям, о каких забывала на следующий же день, я получила письмо: мне сообщали о вашем венчании в испанской церкви в Париже…
Много дней я не могла прийти в себя и поверить, что вы способны были сделать это, не предупредив меня…
Однако это было правдой. Но несмотря на все, мое сердце переполняла радость, когда пароход причалил в Гавр…
Знаешь, что сильнее всего удивило меня, может быть, за всю мою жизнь? Это то, до какой степени любовь может быть неуязвима и нерушима. Ее можно терзать, пытать, унижать, ее не взорвут мины, она всегда останется нетронутой и чистой под лохмотьями, которые жизнь надела на нее…
Знаменитое: «Ах нет! На этом поставлена точка» — всего лишь жалкий самообман, вспышка восставшего от чрезмерных страданий сердца, пытающегося убедить себя, что оскорбление способно покончить с любовью… Полноте! Оскорбление!.. Вот красивое слово! Оно весит ни на унцию больше, чем любое другое, по сравнению с мучительной, изнуряющей тяжестью любви…
…И когда я вновь встретилась с вами, мне казалось, что солнце снова освещает землю.
Однако ваша жизнь без меня постепенно складывалась, потихоньку, словно под сурдинку, так что я действительно не отдавала себе в этом отчета. Вы имели теперь квартиру, где каждый предмет напоминал вам что-то: путешествие, приключение, — к чему я была непричастна… Ваша кровать, например, поразила меня, один бог знает почему; увидев ее, я оцепенела, вдруг осознав до конца, что покинута, одинока, почти стара…
Как мог ты тогда понять мои чувства, ты, который, напротив, начинал новую жизнь? Как мог ты знать, что, вернувшись к себе, я плакала целыми часами, прикованная к телефону в слабой надежде еще раз услышать одного из вас, прежде чем ночь разлучит нас, как мне казалось, на целую вечность!
Такая терзающая грусть, такое болезненное уныние мало-помалу овладели мною, что я всерьез подумывала о самых абсурдных средствах, чтобы помочь себе.
Я снова поехала в Америку к знаменитому врачу, который ручался излечить от моей страсти с помощью гипноза! В последний момент меня охватила паника: я поняла, что буду в десять раз несчастнее, разлюбив вас… Да и могла ли упрекать вас за то, что сама разрешила, облегчила, почти благословила?
Нет, мое сердце ни за что не сетовало на вас. Но «другие» сводили меня с ума. Я дошла до того, что подстерегала взгляды глубоко мне безразличных людей, вплоть до косой улыбки портье. Я не могла разрешить, чтобы вас осуждали за то, что вы сделали со мной.
Всякое мнение о моем поведении ранило меня. Это никого не касалось, кроме нас троих: ваша любовь, мои переживания. Самый факт, что об этом говорили, казался грязью… О! знаю, у меня была ободрана кожа… Но что ты хочешь, это все, что осталось от любви, за которую я еще сражалась. И я вернулась из Америки в том же душевном состоянии…
Летом вы поехали в Испанию на новой машине — великолепном автомобиле «жиголо», о котором она так мечтала. Мы должны были встретиться позднее. Увы, через несколько дней после вашего отъезда я получила из Венеции телеграмму, что Дягилев умирает. Я приехала вовремя, чтобы провести последние два дня возле него. Но мне не удалось связаться с тобой по телеграфу. Я думала только об одном: если бы ты мог ко мне приехать… почувствовать тебя рядом в эти часы, когда одновременно с самым дорогим другом под гордым, сверкающим небом Венеции уходили двадцать чудесных лет нашей жизни.
Немедленно после похорон я уехала на яхте герцога Вестминстерского, стараясь убежать от стольких руин и такого отчаяния. Не могу подумать об этом путешествии, не вспомнив страшной тоски загнанного зверя. Не в силах заснуть, я шагала по палубе взад и вперед. Могла вздохнуть свободнее только в портах, в отелях, где имела бы шанс получить от вас телеграмму… В конце концов я настигла тебя в Болонье… в госпитале. Ты сломал запястье, и я могла провести три дня возле тебя. Я почти готова была видеть в этом несчастном случае благодеяние, которое судьба подарила мне!