Чтение онлайн

Астахов же был раздавлен. Пятница для него не была такой радужной. Мрачнее тучи. Не разговаривал ни с кем. Только сейчас он смог переварить всю информацию. Но, к несчастью, принимать это, как должное, он и не собирался. Всерьёз раздумывал о том, что можно сделать, чтобы все-таки разрушить этот ненавистный союз. Он уже не хотел, чтобы она принадлежала ему, была его… Лишь бы не с Сокольским. Пусть не достанется никому. Только об этом он думал. Твёрдо решил, что поедет туда завтра, чем бы это не закончилось.

Суббота. Для каждого своя. Александр бегал по квартире, как заведенный, причём сам не знал, почему… Просто волновался.

Громов был спокойно счастлив. Попил кофе. И был готов к поездке.

Максим же ломал пальцы от нервного напряжения. Бессонная ночь. Сигареты. И непрекращающийся поток мыслей.

И дорога у всех была одна. Настроение разное. Это был день, когда все точки над “i” были расставлены. Сокольский не мог не улыбаться. Эта щенячья радость захлестывала его. Всего несколько часов и они вновь будут только вдвоем. А остальное не имело значения. Выбирал одежду. Потом раздумывал о цветах. В своей волнительной суете ничего не замечал. Звук его телефона был убавлен с вечера. Все «нужные» люди знали, что сегодня его беспокоить бессмысленно. Смотрел на себя в зеркало и поймал на мысли, что собирается, как на свадьбу. Скорчил сам себе гримасу. И вышел в подъезд, не было больше сил откладывать поездку, выжидать время. Удивительно долгой сегодня была дорога за город. Заговор. Все светофоры на пути красные. Пробка на выезде. Нервничал. Невольно. Постоянно смотрел на часы. И бубнил себе под нос ругательства.

Громов приехал первым. Хотя они все приехали с разницей в пару-тройку минут. Плюс, минус. Ворота были закрыты. Захар поздоровался со всеми. Александр был просто бессовестно счастлив. Эта волна сбивала с ног, всех присутствующих. И даже мрачное лицо Астахова, как и его присутствие здесь, не могли омрачить настроения Губернатора. Он теперь не боялся ни конкуренции, не обид прошлого. Он был выше всего этого. Ведь она любила Его, именно его, а не кого-то другого. Адвокат ненавидел соперника всей душой, до мозга костей. Его потрясывало от этой довольной физиономии. Но он дал себе слово держать себя в руках. Громов в очередной раз поразится твердолобости Максима. Хотя и держал нейтралитет. Ему было невыносимо сложно. Но он старался. Открыл ворота. Тихий двор. И у каждого своё настроение. Вошли в дом. Их встретила оглушающая тишина. И нет ни единой мысли. Громов прошёл в кухню. Астахов остался в коридоре, в прихожей. Он был не готов ни к чему. Вернее, оказался не готов. Александр оглядывался вокруг. Он искал ее. Ее одну. Он вошёл в зал. И снова тишина. Она спала на том же диване, где они были вдвоём позапрошлой ночью. Улыбнулся. И тихонечко подошёл к ней. Ему так не хотелось потревожить ее сон. Пелена невесомой любви застилала его глаза. Астахов тихонечко решился пройти в зал, и оставался в дверях. Тишина вдруг показалась ему настолько странной. И от этого ощущения вдруг неожиданный страх коснулся его мыслей. Сокольский мягко коснулся ее плеча. По всему телу бежали волнительные мурашки. Но ответа не последовало.

— Родная моя…

Прошептал мужчина, вновь едва касаясь ее плеча. В этот момент не было ответа. И Александр обернулся на Максима, в их глазах недоумение. Сел на край дивана, и повернул ее к себе, укладывая на спину. Он что-то шептал. Но ее глаза были по-прежнему закрыты. Девушка ни на что не реагировала. Максим сглотнул накопившуюся слюну. И теперь с неподдельным ужасом смотрел на соперника. Губернатор всё настойчивее старался разбудить её. Его шепот переходил в отчаянный крик, в надежде достучаться до неё. Громов остолбенел. Тело ее вторило движениям Сокольского. Он старался привести ее в чувство. А ужас уже охватывал, накрывая с головой. Вызывал панику.

— Скорую… Скорую…

Кричал Сокольский не своим голосом. В глазах беспомощное отчаяние. Максим трясущимися руками набирал 112. Громов подошел к дивану. С трудом оттащил Сокольского, который трясся всем телом, твердя одно и тоже, не прекращая, как заклинившая пластинка. Прижал пальцы к шее девушки, чтобы нащупать пульс. Ему едва удавалось сохранять самообладание. Прикоснувшись к своей гостье, он опустил голову, не веря в происходящее.

— Ну, что ты стоишь?!!! Сделай же что-нибудь!!!! — Кричал Александр, оглушая сам себя.

Он бросился к возлюбленной, отталкивая Захара. Искусственное дыхание. Непрямой массаж сердца. Он никогда этого не делал. Руки и ноги не слушались. И крик его нечеловеческий. Громов растерялся. И пару минут стоял в полнейшем ступоре. Он смотрел на действия Сокольского. Потом на побелевшего Максима. И вновь на Сокольского. Он понимал, что всё бессмысленно. И не имеет уже никакого значения. Прикоснувшись к ней на те жалкие доли секунды… Кожа ее была уже холодной. К их приезду Анна уже была мертва. С этим ничего нельзя было сделать. От осознания реальности становилось дурно до тошноты. Собрал остатки самообладания в кулак. И постарался оттащить мужчину от тела. Сокольский кричал, вырывался. Громов с трудом оттащил его, и держал в своих руках.

— Всё! Слышишь всё! Саш! Всё! Поздно! Слишком поздно! Она умерла…

И эти слова, как приговор. Сокольский закричал во весь голос, что было сил. Он не хотел. Не мог в это поверить. Хотя и сам уже догадывался об этом. И он кричал не своим голосом. Потом обмяк, перестав сопротивляться и медленно осел на колени. Его лицо красное, глаза, наполненные солеными слезами. И одна мысль: почему… Астахов сполз по косяку и сидел на полу, уронив тяжелую голову на руки. Громов стоял и чувствовал, как сильно дрожат его руки. И огромный ком подкатывал к горлу, не давая дышать. Она лежала в его доме с распластанными руками, с головою, повернутой в бок. Мертвецки-белая кожа, еще не успевшая приобрести синюшный оттенок. Мертва… И от одного слова было так чертовски больно. Невыносима была даже мысль. И он смотрел на ее неподвижное тело, и не понимал, что могло произойти… Сокольский уже тихо всхлипывал, захлебываясь болью. Мужчины подняли его с пола, и вывели на крыльцо на воздух. И теперь сидели втроём на ступеньках, поглощённые ужасом, болью утраты. Вызвали и скорую, и полицейских. Оставалось лишь ждать. Этого не ожидал никто. Александр схватился за разрывающиеся виски. С губ его сорвался протяжный звериный вой. Боль уничтожала его, выжигая всё тело адским огнём. Мозг отказывался верить. С трудом поднялся, с одним желанием. Рванулся вновь к ней. К ее одинокому бездыханному телу. Громов и Астахов держали его. И он был готов драться, кусаться. Потом вновь ослаб. И обреченно сел на место, разразившийся немыми рыданиями. Что чувствовал Максим? К стыду, было отчасти легче. Но он не желал ей смерти никогда. Ни тогда, ни сейчас. Не при каких обстоятельствах. Этот прощальный пинок судьбы был неожиданным. Худший вариант сценария. Громов поднялся. Закрыл ладонью рот. Не было сил держать всю эту боль внутри. На ватных ногах вернулся в комнату. Сдержал подавленный стон, вновь посмотрев на тело. Невольно отвернулся к окну. На столике у окна, в идеальном порядке, на гладкой, отполированной до блеска поверхности лежал совершенно одинокий листок, прижатый шариковой ручкой. Захар подошел, чтобы рассмотреть поближе. Его влекло именно туда. А на белом листочке бумаги, черным по белому два слова: слишком поздно. Мужчина почувствовал, как внутри что-то оборвалось. И теперь стало нестерпимо больно. Этот кошмар не прекращался. Казалось, что легкие с силой кто-то сжимал, не давая дышать. Боль тупая, безжалостная. Хватаясь за стены, вышел на улицу. Максим поднял голову.

— Она сама… Сама… Сама…

Тихим эхом повторял Громов. И не хотел в это верить.

— Она…. Покончила… С… Собой?..

Астахов округлил и без того выпученные глаза. И подбородок его заходил ходуном.

— Там записка… На столе… Предсмертная…

Захар подавился этими ядовитыми словами, в этот момент отравляющими его мозг. Максим отрицательно замотал головой. И вновь схватился за виски. Это было слишком. Сокольский все слышал. Это была вишенка на торте. Он больше не мог этого выносить. Душа его избитая, израненная разорвалась в клочья. И та боль, которую он испытывал… Моральная, физическая. Утрату нельзя описать словами, ее можно только прочувствовать. Она выжигала всё живое. В груди Громова пекло с такой силой. Он не мог больше сдерживать своих сильных мужских слез. Слез обиды, отчаяния и собственной беспомощности. Смерть унизительная, злобная… С ней невозможно было тягаться. Проигравшими были все.

— Это мы ее довели…

Тихо сказал Губернатор, не поднимая головы. И было неясно вопрос ли это, или утверждение. Никто не хотел думать об этом.

Врачи констатировали смерть. Полицейские сразу отметили, что суицид. Следов насилия не было обнаружено. Тем более оставлена записка. Снотворное. Всё было шито белыми нитками. Врачи тоже держались версии суицида. Конечно, более точно, только после вскрытия. Сокольский прошёл в комнату. Ему хотелось обнять ее. Одинокая мысль о том, что всё это ошибка. Злой розыгрыш. И она непременно сейчас откроет глаза, встанет. Эти мысли не давали покоя, и не казались какими-то странными и неуместными. Но его не подпустили к телу. Губы превратились в одну тоненькую полосочку. Она бездыханная, неподвижная. Так близко, и уже так безвозвратно далеко. Ноги не слушались, оступился. Упираясь в стол у окна. На нем, уже аккуратно упакована в файлик, лежала та самая записка. Два слова. Всего два слова. Александр перевёл опустошенный взгляд с возлюбленной на листок, и обратно. И так несколько раз. Потом посмотрел на Захара, который разговаривал с полицейским. Их взгляды встретились на доли секунды. И Громову не понравилось то, что он увидел в мужских глазах напротив. Сокольский вышел из дома. Максим трясущимися руками держал сигарету и курил, шумно выдыхая дым. Мужчина посмотрел на соперника глазами полными отчаяния и непонимания, и тихим шёпотом сказал:

— Прости меня… Прости… Я не хотел, чтобы всё так закончилось… Прости…

И было неясно, Астахов обращался к Сокольскому или уговаривал сам себя. Так или иначе, Александра Викторовича никак не трогало услышанное. Он молча, отвернулся и твёрдыми шагами пошёл к своей машине. К тому моменту, когда Громов выскочил за ним на крыльцо, машина уже отъехала. Астахов же оставался здесь с хозяином дачи до последнего. Пока все формальности не были улажены.

Сокольский ничего не видел. Слёзы боли застилали ему глаза. Он давил на педаль газа. Несколько раз терял управление. Ему было не страшно умирать. Всё самое ужасное уже произошло. Больше ничего не имело смысла. Смерть уничтожила его душу. Оставив лишь пустую оболочку. С огромным трудом он подъехал к своему бывшему дому за городом. Из последних сил взял себя в руки, заставив собраться. Шёл по территории особняка. Пару раз его сильно мотануло из стороны в сторону. Перед глазами все плыло. Так предательски не вовремя. Зашёл в когда-то свой дом. Марина вышла к нему навстречу. С округлившимися от удивления и ужаса глазами.

— Господи! Что произошло?!!! Саша! Что стряслось?!!! Боже мой, на тебе лица нет!!! Тебе нужно в больницу… Что случилось, что ты молчишь?!!! Саша!!!

Женщина кричала. Заметалась по комнате, хватая телефон. Но к бывшему мужу она не подошла, и не смотрела в его сторону. Руки ее ходили ходуном. С трудом проморгался. Ему было необходимо, во что бы то ни стало взять себя в руки. Это было важно. Усилие над собой, казалось, больше он не выдержит.

— Зачем?

Раздался его низкий голос. Женщина вздрогнула всем телом. И теперь смотрела на него, круглыми глазами.