Чтение онлайн

— Он плосто меня не любит, — добавляет маленькая Единорожка. Задумчиво смотрит на меня снизу-вверх и вздыхает как маленькая старушка. — Говолит: «Ты маленькая длянь».

Если бы то чудо случилось и я угробил Островского пару минут назад, пришлось бы надеяться что эта тварь воскреснет, чтобы я мог убить его снова.

Даже не знаю, что ответить.

Я чуть ли не впервые в жизни общаюсь с ребенком. Не с капризной избалованной девчонкой, которая шагу не ступит без ковровой дорожки и поющих крабов, а с малышкой, которая просит первого встречного «дядю» защитить ее маму.

Александра выходит из ванной, и я пользуюсь случаем, чтобы закрыться изнутри и умыть лицо ледяной водой. Нужно выдохнуть, иначе взорвусь. Потому что, хоть я часть хотел открутить Островскому башку, именно сейчас я чувствую, что как никогда близок к тому, чтобы сделать это прямо сейчас.

Он валяется в койке и трубки с разной химической дрянью поддерживают в нем жизнь.

Было бы слишком неправильно разделаться с ним вот так. Не глаза в глаза. Не когда он не понимает, кто и за что отправил его на тот свет.

Я выхожу только спустя пару минут, но сердце до сих пор дико и сильно лупит в ребра.

Анфиса и Единорожка стоят около двери уже собранные.

Я смазано, непонятно зачем и за что, благодаря хозяйку, открываю дверь и пропускаю их вперед.

По пути до лифта забираю из рук Монашки сумку с детскими принадлежностями: она небольшая и легкая, но все равно делаю это. На уровне инстинктов.

— Нужно купить продукты, — уже в машине предлагает Анфиса.

Она странно притихшая: не брыкается, не сопротивляется и не пытается выдержать «лицо» крутой и битой жизнью деловой волчицы. Должно быть, дело в Александре. Рядом с этой малышкой даже мне не хочется корчить беспринципного придурка.

— И зубные щетки, — на автомате добавляю я.

Осекаюсь, потому что Александра тут же хватается за эти слова и начинает радостно рассказывать все, что она знает о гигиене зубов. Загибает пальцы от пункта к пункту и заканчивает все тем, что у девочек зубные щетки должна быть «как у принцесс» — розовые. И зубной крем тоже — розовый. Но обязательно с белыми полосочками, чтобы зубы были белые.

Даже не сразу доходит, чего меня так неистово трясет.

Потому что смеюсь.

Искренне, откуда-то из души. Как уже сто лет ни над чем не смеялся.

И мелкая принцесска с единорогом на голове задорно хохочет в ответ.

Поход по магазинам разрывает мне сердце.

Потому что Алекса доверчиво и очень крепко держит Рэйна за руку, пока он толкает тележку и очень серьезно, как у взрослой, спрашивает, что нужно купить в первую, вторую и третью очередь.

Они долго выбирают зубные щетки.

Потом зубную пасту.

Потом полотенца с детским принтом.

Потом бомбочки для ванной: с ароматом тирамису, сливочного персика и земляники. Алекса пальчиком просит Рэйна наклониться и снова что-то шепчет ему на ухо. Он косится на меня — на этот раз с улыбкой в уголке рта — и говорит: «Я тоже думаю, что они слишком аппетитные, но есть их нельзя».

Потом мы переходим в бакалею.

Кажется, что вот сейчас Капитошка, наконец, оставит его руку, но она и не думает этого делать. Буквально забрасывает вопросами обо всем на свете, как будто они знакомы миллион лет, и когда я думаю, что вот сейчас у Рэйна точно иссякнет терпение, он выдает что-то забавное и «серьезное».

Господи, они даже пересматриваются, как те еще приятели-заговорщики!

— Это не очень хорошая идея — разрешить ей класть в корзину все, — пытаюсь хоть что-то контролировать, когда мы сворачиваем в отдел кондитерских изделий и Алекса, как все дети, начинает хватать все, до чего может дотянуться.

— Хватит корчить из себя зануду, — усмехается Рэйн. — Она физически не сможет все это съесть.

— Боюсь, что сможет, — качаю головой.

Алекса торжественно укладывает в тележку жестяную коробку своего с печеньем.

Она никогда не ходила с Маратом по магазинам.

Он вообще почти никуда с ней не ходил, но очень любил во всем ограничивать. На общую детскую площадку — нельзя, сладости из супермаркета — нельзя, в сад — нельзя, записаться в детские кружки — нельзя, фотографироваться — тоже табу. Та фотосессия для рекламной статьи стоила мне сломанной ключицы, когда Марат увидел итоговый результат. Сказал, что мы выглядим «шлюшьим выводком».

— Что бы она тебе не сказала, — смотрю на застывшую напротив витрины с мармеладом дочь, — это просто… У нее такой характер.

— Она не сказала ничего такого, чего не должна была, — не спешит раскрывать их секрет Рэйн. — Может прекратишь все контролировать, Монашка? Я по горло сыт, а еще и суток не прошло.

— Боюсь, если я хоть на минуту забудусь — все развалится к чертовой матери.

— Я не… — Рэйн спотыкается, потому что наши телефоны начинают звонить практически одновременно.

На экране моего — имя Дианы, помощницы Островского.

В груди тревожно ёкает.

Прижимаю телефон к уху, стараясь говорить тише и не упускать Алексу из виду.

— Марат пришел в себя, — скороговоркой говорит Диана, и мои ноги подкашиваются.

Хватаюсь за край витрины.

Шатает и ведет, словно пьяную.

— Он… — Язык одеревенел. — Как он?

— Потребовал тебя. Немедленно.

Я поднимаю взгляд на Рэйна. Он просто молча слушает свой собственный «разговор».

Снова все с тем же непроницаемым лицом.

Как будто Рэйн-сейчас и Рэйн-минуту назад — просто близнецы, которые освоили фокус невидимой и молниеносной замены друг друга.

Почему мне кажется, что и он тоже получил «приятные новости»?

— Анфиса? — Голос Дианы на том конце связи натянутый и нервный. — Ты уже едешь?

Я просто беззвучно открываю и закрываю рот, потому что цепенею от паники.

За эту неделю, которую Марат провел без сознания и в состоянии, при котором доктора не давали никаких шансов на его восстановление, я неожиданно привыкла чувствовать себя свободной. Даже если за мной до сих пор следят. Даже если Марат позаботился о том, чтобы перекрыть мне кислород со всех сторон. Даже если все мои планы рухнули и мечты стать независимой и обеспечить своей Капитошке счастливую жизнь, в одну секунду превратились в прах.