Предатели
Шрифт:
— Мамы, — даже не пытается скрыть Светлана. — Представляешь, как мы все удивились, когда все это оказалось правдой? Как ты могла лечь под этого… Он же…
Сестра брезгливо морщит нос.
А я вдруг как никогда сильно понимаю, что больше никому не верю.
В этой жизни сейчас и всегда будет только один человек, который до последнего будет бороться за нас с Капитошкой.
И этот человек — я.
Глава 47: Рэйн
Я знал, что она уйдет.
Просто как-то очень тупо надеялся, что перед тем, как получить деньги и свалить в закат, скажет хотя бы скупое: «Ну, пока…»
Последние недели я помню очень смутно.
Наверное потому, что как в «старые добрые времена», много курю, пью всякую кофеиновую лабуду и довожу себя до состояния, при котором проваливаюсь в никуда. Это не сны. Это просто рубильник в позиции «вкл.», чтобы тело восстановило энергию и продолжило дальше функционировать.
Их с Александрой не было, когда я вернулся.
Телефон не отвечал.
Я не знал, что делать.
Когда вернулся в больницу, чтобы вытрясти душу из Островского, оказалось, что его там уже нет.
А на следующий день все новостные каналы пестрели репортажами о том, что меценат и олигарх Марат Островский, наконец, пришел в себя и теперь находится дома, где окружен заботой и лаской любящих жены и дочери.
Я позвонил адвокату. Просто чтобы упасть на самое дно.
И упал, когда услышал, что Островский с женой «достигли примирения» и он как раз пересматривает завещание, чтобы внести финальные правки.
Я валялся на дне глубокой жопы и отказывался верить, что такое возможно.
Хватал пальцами пустоту, в которой мне чудилось лицо Монашки, и не мог понять, почему она так поступила.
Пока в башке немного не прояснилось.
Все и всегда было только ради денег.
Монашка сама так сказала: «Мы должны пересмотреть наш договор, раз ты больше не можешь повлиять на наследство…»
Ее сраные слова.
Ядовитые и мерзкие, как и она сама.
С того дня, как я оказался на улице, я пообещал себе больше никогда и никому не верить. Ни к кому не привязываться и не пускать тепло в свое сердце.
И, можно сказать, ни разу не изменил этому правилу, если не считать тоске по матери, которая, мне кажется, навсегда останется в моем сердце незаживающей раной.
Я планировал просто перекрыть свое чувство мести папаше: взять у него то, что он берег как зеницу ока, использовать и сделать так, чтобы старый хер об этом узнал. Посмотреть в его мерзкую красную от злобы рожу, чтобы насладиться зрелищем краха всех его надежд. У меня был простой безопасный план, в котором не предусматривались ни любовь, ни привязанность.
Вообще ничего.
Только решение моих личных болезненных проблем.
Сделать. Насладиться победой. Показать прошлому средний палец и укатить обратно в Лондон. Трахать Ангелочка. И еще парочку симпатичных не замороченных малышек моего возраста.
Когда именно все пошло наперекосяк?
Я роняю лицо в подушку, второй накрываюсь сверху. Превращая свою голову в бутербродную прослойку. Бесполезно: я все равно слышу смех Монашки, чувствую ее запах, прикосновения под рубашкой, которые яростно расчесываю который день до, блядь, практически незаживающих ран.
И еще не выговаривающая половину алфавита малышка.
Я завязывал ей косички.
Думал — ни хрена не получится, и ее дурацкая Тангл Тизл с рисунком «Hello Kitty» все время вываливалась из рук. Эту расческу я потом нашел между диваном и креслом, и сунул в свою дорожную сумку: выбросить рука не поднялась, но не оставлять же следующим постояльцам?
Думал — буду смотреть на нее и ничего во мне не ёкнет, не напомнит, каким мелким был я сам и как мне хотелось ласки и любви.
Хер там плавал.
Меня выкручивает наизнанку, стоит вспомнить шёпот на ухо: «Защити маму…»
«Мама» сама себя отлично защитила.
В очередной раз продавшись.
Все мы приспосабливаемся как умеем.
Мне пора уезжать.
Прошло уже десять дней, срок аренды квартиры истекает в начале следующей недели.
Я больше никогда сюда не вернусь: в эту сраную страну, к этим сраным людям и их уродливым жизням.
В жопу все!
Осталось попрощаться лишь с одним человеком — с матерью.
Хоть это попахивает мазохизмом, потому что в той церкви я впервые увидел Монашку. Как ни хреново это звучит, но сейчас я почти уверен, что эта женщина была послана мне дьяволом, для искушения. Проверки яиц на твердость.
И я ее благополучно просрал.
В церкви пахнет ладаном и умиротворением.
На скамейках — пара прихожан. На мгновение мне кажется, что вот та тонкая фигура справа — Анфиса. Что все повторяется как в «Дне сурка», но женщина оборачивается — и я мысленно даю себе под зад. Она совсем не похожа на мое личное проклятие, что только у меня в башке?
У статуи Девы Марии стою долго и молча. Держу руки в карманах брюк, хоть это и выглядит хуй знает, как. Но уж какой есть. В душе раздрай, в башке — пустота.
Здесь прощались с матерью.
На всем белом свете нет другого места, где бы я мог преклонить колени и сказать, что несмотря ни на что, не спился, не подох в наркоманском угаре и собственной блевотине. Стал человеком, как она и хотела.
Не очень счастливым, но эту правду я не озвучу даже в мысленной исповеди.
«Привет, мам… Знаешь, я в порядке… Правда…»
— Я тебя не сразу узнал, — слышу голос позади.
Оборачиваюсь, пытаюсь выдавить вежливую улыбку для святого отца. Он меня столько раз «наставлял», что не грех склонить голову и попросить благословения. Хоть все эти заморочки с верой — совсем не мое.
Мы обмениваемся парой фраз, словно старые знакомые, хоть я вообще не уверен, что он знает, как меня зовут. Здесь всегда была куча мала босоногих беспризорников.
— Я рад, что она тебя нашла и все изменила, — говорит священник, когда разговор кажется исчерпанным. Улыбается словно знает что-то особенное, лично от боженьки.