Чтение онлайн

Факты ранняго преобладанія представленій изъ жизни святыхъ надъ мистеріями литургическаго характера, которыя хотя и были въ Англіи, но прошли почти незамтно для современниковъ и оставили посл себя весьма скудное наслдство 41), даетъ намъ ключъ къ пониманію оригинальнаго хода старинной англійской драмы. Въ то время какъ во Франціи и Германіи церковная драма органически развивается изъ драматическихъ элементовъ, заключающихся въ самой литургіи и, постепенно расширяя свое содержаніе, включаетъ въ свой кругъ событія ветхозавтной исторіи и богатый матеріалъ средневковой легенды и апокрифическихъ сказаній, въ Англіи она съ раннихъ поръ, вслдствіе особенностей соціальнаго строя страны, разработываетъ тотъ родъ духовной драмы, который наимене связанъ съ церковной службой, а именно мистеріи изъ жизни святыхъ; оттого она почти не носитъ на себ литургаческаго отпечатка, весьма рано освобождается изъ подъ церковной опеки, выходитъ на площадь, улицу, лугъ, и разыгрывается на народномъ язык, привлекая къ себ массы воспріимчивыхъ зрителей 42). Этотъ ршительный шагъ къ сближенію мистерій съ народомъ былъ встрченъ сильнымъ неодобреніемъ со стороны религіозныхъ пуристовъ, видвшихъ въ этомъ сближеніи профанацію религіи. Въ половин XIII в. англо-нормандскій труверъ Уаддингтонъ сильно порицаетъ духовныхъ за то, что они, вопреки постановленіямъ соборовъ, не стыдятся покрывать свои лица масками и участвовать въ уличныхъ представленіяхъ мистеріи, вмсто того, чтобы во время богослуженія изображать положеніе Христа во гробъ для возбужденія благочестія врующихъ 43). Мистерія изъ жизни святыхъ, по мннію Эберта наиболе способствовавшія духовной драм освободиться отъ обряда и сдлаться до нкоторой степени самостоятельнымъ представленіемъ, не долго сохраняли свое преобладающее положеніе. Въ начал XIV ст. они въ свою очередь оттсняются на задній планъ, такъ называемыми, циклическими (сводными) мистеріями и оставляютъ этимъ послднимъ въ наслдство свое имя, которое съ этихъ поръ становится общимъ терминомъ для всхъ видовъ духовной драмы въ Англіи. Ближайшимъ поводомъ къ возникновенію сводныхъ мистерій было учрежденіе въ 1264 праздника Тла Господня (Corpus Christi), впрочемъ окончательно установленнаго только въ начал XIV в. (1311 г.). Въ великолпной костюмированной процессіи, устраиваемой въ этотъ день духовенствомъ и мірянами, принимали одинаковое участіе вс городскія сословія и корпораціи, соперничавшія между собою роскошью своихъ костюмовъ и убранствомъ коней. Благодаря важному значенію этого праздника въ христіанскомъ мір, день его чествованія (первый четвергъ посл Троицына дня) сдлался не только въ Англіи, но и во всей западной Европ, не исключая и отдаленной Испаніи, самимъ удобнымъ временемъ для представленія мистерій въ назиданіе собравшагося народа. Но само собою разумется, что иде такого общехристіанскаго праздника, имвшаго цлью напомнить всмъ врующимъ всякой моментъ искупленія, не соотвтствовали представленія изъ жизни святыхъ, имвшія до нкоторой степени мстный и, такъ сказать, спеціальный интересъ, — и вотъ передъ изумленными зрителями, вмсто эпизодовъ изъ жизни одного святаго, стала развертываться величественная религіозная эпопея человчества отъ паденія Адама до Воскресенія Христа и отъ Воскресенія Христа до послдняго Суда. Эти колоссальныя сводныя мистеріи, представленіе которыхъ иногда продолжалось нсколько дней, разнообразіемъ своего содержанія и невиданнымъ дотол великолпіемъ постановки совершенно затмили, столь популярныя прежде, miracula и открыли собою новый, наиболе интересный, періодъ англійской духовной драмы.

Англійская литература обладаетъ тремя большими собраніями сводныхъ мистерій, игранныхъ торговыми и ремесленными корпораціями въ Честер, Ковентри и окрестностяхъ Вэксфильда (The Towneley Mysteries, называемыя такъ по имени владльца рукописи) въ праздникъ Тла Господня и на Троицынъ день. Къ нимъ, можно присоединить и сборникъ мистерій на корнвалійскомъ нарчіи, изданный Норрисомъ 44).

Сопоставленіе этихъ цикловъ между собой относительно ихъ древности, состава и драматическихъ достоинствъ не иметъ прямаго отношенія къ основной задач нашего труда. Для нашей цли достаточно отмтить главнйшія особенности ихъ художественнаго стиля и привести ихъ въ связь съ дальнйшимъ развитіемъ англійской драмы.

Разсматриваемыя съ эстетической точки зрнія, англійскія мистеріи, подобно средневковой драм вообще, представляютъ собою дтство драматическаго творчества: отсутствіе единства дйствія и внутренней связи между его частями, отсутствіе правильнаго мотивированія дйствія и умнья создавать характеры, суть недостатки, общіе всмъ средневковымъ мистеріямъ и зависвшіе главнымъ образомъ отъ ихъ происхожденія, сюжетовъ, а также и отъ обязательнаго, эпически-религіознаго міросозерцанія ихъ авторовъ. Средніе вка не доросли до идеализаціи свободной, отвчающей за свои поступки, личности, которая составляетъ первое условіе и, такъ сказать, субстратъ драматическаго творчества. Герой мистеріи не есть личность, обладающая способвостью самоопредленія, имющая возможность сдлать свободный выборъ между двумя данными положеніями, а существо безцвтное, пассивное, машинально исполняющее невдомыя ему предначертанія провиднія, движимое впередъ не личной энергіей, а велніями высшей силы. Самое мученичество его представляется намъ не актомъ внутренняго религіознаго экстаза, охватившаго все существо человка, а извн наложеннымъ долгомъ, къ которому самъ мученикъ относится иногда съ радостью, иногда съ какимъ-то безучастнымъ фатализмомъ. Оттого при всемъ обиліи патетическихъ положеній въ мистеріяхъ, мы рдко встрчаемъ въ нихъ проблескъ истиннаго драматизма. Блистательнымъ исключеніемъ изъ этого общаго правила можетъ служить одна изъ Тоунлейскихъ (Вэкфильдскихъ) мистерій Жертвоприношеніе Исаака (въ подлинник названная просто Abraham), которая и до сихъ поръ поражаетъ читателя своимъ дтски-наивнымъ, но глубоко-человческимъ паосомъ. Изображеніе душевныхъ мукъ отца и трогательной покорности сына принадлежитъ къ лучшимъ перламъ средневковой поэзіи. Отсутствіе душевной борьбы, происходящей въ сердц мученика, во многихъ мистеріяхъ, замнено подробнымъ — подчасъ возмущающимъ душу — описаніемъ претерпваемыхъ имъ физическихъ страданій, которымъ средневковые драматурги думали вознаградить бдность внутренняго содержанія. Отсюда грубый натурализмъ изображенія, доходящій до того что авторъ ни мало не задумывается возмутить нравственное чувство зрителей подробнымъ изображеніемъ мученій св. Варвары 45).

Этотъ натурализмъ находилъ свое оправданіе въ томъ рабскомъ отношеніи къ букв Св. писанія, отъ котораго не могли вполн отршиться даже даровитйшіе изъ средневковыхъ драматурговъ. Большая часть изъ нихъ были люди духовные, смотрвшіе на свое авторство, какъ на дло богоугодное и полагавшіе свое высшее достоинство въ томъ, чтобъ ближе держаться боговдохновеннаго источника. Въ своей благочестивой наивности они скоре готовы были вывести на сцену Адама и Еву въ ихъ первобытной нагот, или заставить св. Анну разршиться отъ бремени въ присутствіи всей публики 46), чмъ отступить отъ буквы библейскаго или новозавтнаго апокриическаго сказанія. Понятно, что при такомъ рабскомъ отношеніи къ своему матеріалу, искусство не могло длать слишкомъ быстрыхъ успховъ; и дальнйшее развитіе мистерій есть вмст съ тмъ и паденіе ихъ первобытнаго строго-религіознаго стиля.

Что же касается собственно до англійскихъ мистерій, то выше было замчено, что он сохранили лишь слабое воспоминаніе о когда-то пережитой ими литургической эпох, что они дошли къ намъ уже изъ той поры, когда духовная драма порвала всякую связь съ богослуженіемъ и стремилась сдлаться просто театральнымъ представленіемъ. Оттого въ нихъ мы замчаемъ въ сравнительно меньшей степени описанные нами недостатки; за то достоинства ихъ далеко оставляютъ за собой достоинства однородныхъ съ ними произведеній въ Германіи и Франціи. Ульрици находитъ, что въ англійскихъ мистеріяхъ меньше длинныхъ разсужденій, чмъ во французскихъ, меньше лирическихъ изліяній, чмъ въ нмецкихъ; взамнъ этого, у нихъ выступаетъ на первый планъ діалогъ и самое дйствіе 47). Къ этому нужно прибавить, что въ англійскихъ мистеріяхъ мы замчаемъ больше свободы въ обращеніи съ священными сюжетами, больше потребности выводить дйствіе изъ внутреннихъ причинъ, видимъ попытки къ созданію цльныхъ драматическихъ характеровъ, — словомъ въ нихъ мы можемъ уже найти въ зародыш т качества, которыя впослдствіи прославили англійскую драму и сдлали ее оригинальнйшимъ созданіемъ человческаго духа.

Изучая англійскую драму въ ея самой, невольно приходишь къ заключенію, что отличительная характеристическая черта англійскихъ мистерій есть ихъ глубокая связь съ жизнью народа. Эта связь видна не только въ язык, носящемъ на себ слды различныхъ мстныхъ говоровъ, но и въ народномъ колорит изображенія, доходящемъ до того, что вилеемскіе пастухи (въ честерскомъ цикл мистерій) наивно сознаются публик, что они родомъ изъ Ланкашира, а одинъ изъ воиновъ Ирода называетъ своего повелителя королемъ Шотландскимъ. Въ виду еще не улегшихся споровъ о происхожденіи, состав и оригинальности англійскихъ мистерій и объ отношеніи ихъ къ французскимъ 48), Эбертъ оказалъ существенную услугу наук, подробно изложивъ содержаніе древнйшаго — по крайней мр по языку — цикла англійскихъ мистерій и отмтивъ въ немъ безспорно національныя черты 49). Уже со второй мистеріи мы начинаемъ чувствовать подъ ногами англійскую почву. Передъ нами стоитъ Каинъ, нисколько не похожій на библейское олицетвореніе зависти и злобы, а воплотившійся въ скареднаго, бранчиваго іоркширскаго поселянина, раздосадованнаго неурожаями, скотскими падежами и другими невзгодами. Еще сильне народный элементъ выступаетъ въ мистеріи о Вилеемскихъ Пастухахъ (Paginae pastorum), которая во всхъ трехъ собраніяхъ представляетъ собою живо снятую съ натуры картину сельскаго быта Англіи въ ту отдаленную эпоху, когда еще не изгладился антагонизмъ между саксонскимъ населеніемъ и побдившей его нормандской аристократіей. Въ разобранныхъ Эбертомъ Вэкфильдскихъ мистеріяхъ этому предмету посвящены цлыхъ дв пьесы. Первая изъ нихъ открывается бесдой двухъ пастуховъ, сообщающихъ другъ другу о своихъ несчастіяхъ. Одинъ жалуется, что у него почти все стадо пропало: частью выдохло, частью раскрадено. Какой-то грустной жалобой звучитъ рчь другаго, утверждающаго, что несчастья народа происходятъ не столько отъ воровъ и разбойниковъ, сколько отъ притсненій сильныхъ и знатныхъ. Приходитъ еще третій пастухъ, и вс трое садятся за ужинъ, который — замтимъ мимоходомъ — способенъ подорвать довріе къ предыдущимъ жалобамъ на судьбу. Видно, что ни падежи, ни тяжелые налоги не разрушили въ конецъ благосостоянія пастуховъ; по крайней мр отъ ихъ ужина и теперь не отказался бы даже зажиточный англійскій поселянинъ: тутъ есть и свинина, и пуддингъ съ печенкой, и жареный бычачій хвостъ и наконецъ, неизмнная спутница всякаго англійскаго ужина, добрая кружка элю обходитъ поочередно собесдниковъ. Веселый пиръ кончается народной псней, къ сожалнію не сохранившейся въ рукописи. Пастухи ложатся спать; ночью ихъ будитъ пніе ангела, возвщающаго о рожденіи Спасителя. Руководимые звздой, они идутъ въ Вилеемъ, поютъ Славу Христу и дарятъ ему различныя игрушки. Вторая мистерія представляетъ уже не сцену только изъ народнаго быта, а маленькую комедію съ завязкой и развязкой, съ правильнымъ ходомъ дйствія, мотивируемымъ характерами дйствующихъ лицъ. Она начинается также, подобно предыдущей, жалобой пастуховъ на судьбу, причемъ снова выступаютъ на первомъ план притсненія поселянъ знатными, выжимавшими изъ нихъ послдній грошъ 50). Видно, что пьеса писана лицомъ, горячо принимавшимъ къ сердцу интересы простаго народа. Къ разговаривающимъ между собой пастухамъ подходитъ нкто Макъ, — личность весьма подозрительнаго свойства и слывущая въ околодк овцекрадомъ. Закутанный въ плащъ, съ маской на лиц, онъ выдаетъ себя за одного изъ тлохранителей короля, но пастухи смекнули въ чемъ дло и сорвали съ него маску. Видя, что его узнали, Макъ быстро мняетъ тонъ и начинаетъ жаловаться на плохія обстоятельства, говоритъ, что жена ежегодно даритъ ему по одному, а иногда и по двое ребятъ и т. п. Ему удается возбудить къ себ участіе въ этихъ простыхъ и добрыхъ людяхъ; пастухи приглашаютъ голоднаго Мака отужинать и отдохнуть съ ними. Посл ужина — уже не столь роскошнаго какъ въ предыдущей мистеріи — пастухи ложатся спать, но зная, что за человкъ ихъ гость, двое изъ нихъ для большей безопасности ложатся по обимъ сторонамъ его. Едва успли захрапть пастухи, какъ Макъ встаетъ, выбираетъ изъ стада самаго жирнаго ягненка и преспокойно гонитъ къ себ домой. Затмъ сцена дйствія переносится въ жилище Мака. Не смотря на позднее время, жена Мака сидитъ за своей прялкой. Входящій супругъ отдаетъ ей добычу и приказываетъ какъ можно скоре схоронить концы въ воду. Самъ же онъ возвращается къ пастухамъ и ложится на свое прежнее мсто. Черезъ нсколько времени просыпаются пастухи и начинаютъ будить Мака, но тотъ притворяется крпко спящимъ. Насилу могли его растолкать. Проснувшійся Макъ разсказываетъ, будто ему приснилось, что его жена снова угрожаетъ ему прибавленіемъ семейства. Прежде чмъ пастухи успли замтить пропажу, Макъ возвращается домой и вмст съ женой придумываютъ слдующую штуку: кладутъ ягненка въ колыбель и завертываютъ его въ нсколько одялъ; жена Мака ложится въ постель, а самъ Макъ раскачиваетъ люльку и поетъ колыбельную псню. Между тмъ пастухи замтили пропажу и догадываясь, кто виновникъ ея, направляются цлой гурьбой къ жилищу овцекрада. Подходя къ хижин, они слышатъ странные звуки: стоны жены сливаются съ бляніемъ ягненка и колыбельной псней Мака. Нсколько времени они стоятъ въ недоумніи — наконецъ ршаются постучаться. "Ради бога тише — говоритъ имъ Макъ — вдь сонъ-то сбылся: моя жена родила, и теперь очень плоха". Пастухи входятъ въ избушку; стоны жены усиливаются; она умоляетъ ихъ не безпокоить ребенка. Смущенные пастухи, замтивъ свою ошибку, хотятъ уже уйти съ пустыми руками, но имъ пришло въ голову взглянуть на новорожденнаго и подарить его чмъ нибудь по обычаю. Не смотря на сильные протесты со стороны Мака и просьбы его жены, одинъ изъ нихъ подходитъ къ колыбели, приподнимаетъ одяло — и видитъ голову своего ягненка. Тутъ уже никакія отговорки не помогли Маку; онъ былъ жестоко избитъ озлобленными его коварствомъ пастухами, которые сами такъ устали отъ экзекуціи, что прилегли отдохнуть. Въ это время раздается ангельская пснь: Слава въ Вышнихъ Богу! пастухи просыпаются, идутъ въ Вилеемъ и ихъ славословіемъ въ честь родившагося Спасителя оканчивается пьеса.

Мистерія, съ содержаніемъ которой мы познакомили читателей, представляетъ любопытное явленіе въ области средневковой драмы: въ ней свтскій или, лучше сказать, народно-бытовой элементъ совершенно заслоняетъ собою элементъ религіозный. Наплывъ народнаго содержанія едва не разрываетъ традиціонной матеріальной формы и неприкосновенность священнаго сюжета грубо нарушается вторженіемъ чуждыхъ ему началъ. Поклоненіе пастуховъ, которое, по настоящему, должно было бы составлять центральный пунктъ дйствія, является эпизодомъ, неловко пришитымъ къ концу пьесы и не имющимъ никакого отношенія къ ея главному содержанію. Съ другой стороны эпизодъ о Мак на столько самостоятеленъ, что иметъ видъ маленькой комедіи изъ народнаго быта съ правильно-развитымъ дйствіемъ, мотивируемымъ характерами дйствующихъ лицъ, носящихъ на себ печать рзко очерченной индивидуальности. Объяснять происхожденіе этого фарса изъ тхъ же началъ, которымъ обязана своимъ происхожденіемъ духовная драма, было бы, по нашему мннію, большимъ заблужденіемъ. Не говоря уже о радикальной противоположности сюжетовъ и сферъ созерцанія, въ эпизод о Мак мы встрчаемъ такое тонкое знаніе жизни и человческаго сердца, такую способность индивидуализированія характеровъ, которыя мы тщетно стали бы искать въ самыхъ лучшихъ мистеріяхъ. Ясное дло, что въ развитіи этого новаго рода драмы, основаннаго на наблюденіи надъ жизнью и живомъ сочувствіи къ ея запросамъ, мы должны предположить участіе другаго начала, а именно народно бытоваго, которое, проявивъ свою творческую дятельность въ созданіи цлой вереницы народныхъ праздниковъ и обрядовыхъ игръ, обставленныхъ подробностями драматическаго характера, мало по малу перешло къ воспроизведенію сценъ изъ дйствительной жизни и народнаго быта. Мы считаемъ не лишнимъ сообщить нсколько данныхъ о вторженіи этого начала въ заповдную область мистерій.

Еще во времена Григорія Великаго церковь, видя безуспшность своей прежней политики насильственнаго искорененія языческихъ праздниковъ и связанныхъ съ ними обрядовыхъ игръ, процессій и т. д. ршилась замнить ее другою, боле разумной, поставившей себ цлью не искоренять языческія забавы, но давать имъ лучшее направленіе и одновременно съ этимъ дйствовать на фантазію новообращенныхъ ослпляющимъ благолпіемъ богослуженія, торжественнымъ церемоніаломъ церковныхъ процессій и т. п. Такъ какъ нсколько разъ въ году языческіе и христіанскіе праздники совпадали между собою 51), то церковь не только допускала ихъ совмстное существованіе, но даже растворяла церковныя двери для языческихъ псенъ, плясокъ и переодваній, хотя въ тоже время устроивала и свои церковныя празднества, далеко затмвавшія своимъ великолпіемъ и торжественностью обстановки языческія обрядовыя игры, истаралась дйствовать на эстетическое чувство народа представленіемъ мистерій, въ которыхъ народъ наглядно знакомился съ важнйшими событіями евангельской исторіи и житій святыхъ.

Въ средніе вка, когда Св. писаніе, не переведенное еще на народные языки, было доступно немногимъ, мистеріи были великимъ орудіемъ христіанской пропаганды, и чтобъ еще боле побудить народъ присутствовать при ихъ представленіи, церковь признала посщеніе мистерій дломъ богоугоднымъ, за которое она отпускала грхи. — Послдствія оправдали ожиданія этой столько же мудрой, сколько и гуманной политики. По мр распространенія христіанскихъ идей, языческія воспоминанія блднли въ умахъ народа, первоначальный миическій смыслъ праздниковъ и обрядовъ съ каждымъ поколніемъ все боле и боле забывался и они мало по малу замнялись христіанскими. Памятникомъ мирнаго торжества христіанскихъ идей служатъ нкоторыя названія праздниковъ, на которыя были перенесены прежнія языческія имена 52). Но въ первое время терпимость духовенства подала поводъ къ разнымъ безчинствамъ, которыя въ глазахъ невжественной толпы могли уронить святость христіанскаго храма и возвышенное значеніе религіозныхъ представленій. Языческій элементъ ворвался въ церковь съ своими пснями, плясками и съ оглушающимъ хохотомъ народнаго шута. Такъ какъ народныя симпатіи были на его сторон, то онъ скоро завоевалъ себ право участія въ представленіяхъ мистерій. Есть основаніе думать, что нкоторыя комическія роли (какъ-то дьяволовъ, палачей и т. и.) по преимуществу были исполняемы не клериками, а лицами, вышедшими изъ среды народа. Само духовенство — особенно молодые клерики — заразились веселымъ духомъ язычества; священники и діаконы не только допускали во время праздничнаго богослуженія свтское пніе, шутки (risus paschalis) и пляски, но и сами въ нихъ участвовали. Епископы, аббаты и аббатисы до того пристрастились къ свтскому веселью и шутовскимъ выходкамъ скомороховъ, что стали заводить у себя домашнихъ шутовъ 53).

Естественно, что при такомъ отсутствіи благочинія въ самомъ богослуженіи, при обиліи соблазнительныхъ примровъ, подаваемыхъ высшимъ духовенствомъ низшему, мистеріи стали понемногу отступать отъ своего первобытнаго типа, допуская въ свою сферу комическіе эпизоды, свтскія псни, импровизаціи, и т. п., и тмъ вызвали противъ себя сильныя мры со стороны папской власти и соборовъ. Въ 1210 г. папа Иннокентій III, испугавшись того скандальнаго направленія, которое приняла въ его время духовная драма, строго запретилъ духовнымъ допускать представленія мистерій въ церквяхъ, а тмъ боле самимъ въ нихъ участвовать. Это запрещеніе, подтвержденное нсколько времени спустя соборами, напр. Трирскимъ, въ 1227 г., много содйствовало секуляризаціи духовной драмы, потому что, удаливъ мистерію изъ церкви, оно бросило ее въ объятія свтскихъ любителей драматическаго искусства, которые съ этихъ поръ (около половины XIII в.), по крайней мр въ Англіи, захватываютъ въ свои руки театральную дирекцію и, сблизивъ тсне мистеріи съ народной жизнью, длаютъ изъ нея любимое эстетическое наслажденіе англійскаго народа. Впрочемъ такое сближеніе непремнно должно было произойти рано или поздно въ силу естественнаго хода вещей, ибо лишь только мистеріи вышли изъ подъ церковной ферулы и сдлались простымъ театральнымъ представленіемъ, (хотя бы имвшимъ благочестивую цль), авторы ихъ и режиссеры не могли не принимать въ расчетъ потребностей и вкусовъ публики, которая въ Англіи почти исключительно состояла изъ народа, такъ какъ высшія сословія еще въ начал XIV в. говорили по французски и пренебрегали англійскимъ языкомъ. Чтобы удовлетворить потребностямъ такой публики, искавшей въ представленіяхъ мистерій не только назиданія, но и развлеченія, авторы мистерій не задумывались вставлять въ свои произведенія цлыя сцены изъ народнаго быта въ род тхъ святочныхъ фарсовъ, которые — какъ мы видли въ начал этой главы — составляли въ Англіи необходимую приправу всякаго праздничнаго веселья. Въ XIV ст. когда сводныя мистеріи сдлались преобладающимъ и, такъ сказать, характеристическимъ видомъ англійской духовной драмы, составители ихъ охотно допускали въ свои колоссальные циклы пьесы съ народно-бытовыми эпизодами, зная какое пристрастіе имлъ къ нимъ народъ. Вотъ какимъ образомъ мы объясняемъ себ повидимому странное вторженіе народнаго фарса въ рамку священнаго сюжета въ изложенной нами вэкфильдской мистеріи. Но кром естественнаго въ каждомъ автор желанія понравиться публик, въ сочинител вэкфильдскихъ мистерій замтно вообще глубокое сочувствіе народу и его бдствіямъ, придающее всему этому циклу демократическую окраску. Онъ пользуется всякимъ случаемъ, чтобы задть ненавистную аристократію и предать позору всхъ тхъ лицъ, отъ которыхъ почему бы то ни было приходилось жутко народу. Въ этомъ отношеніи въ разсматриваемомъ нами собраніи заслуживаетъ особеннаго вниманія мистерія о Страшномъ Суд (Judicium), гд на величественной канв евангельскаго разсказа вытканы національные узоры, освщенные свтомъ чисто-народнаго англійскаго юмора. Жертвами его становятся прежде всего великосвтскіе щеголи въ своихъ роскошныхъ, вышитыхъ золотомъ, костюмахъ и знатныя дамы въ своихъ высокихъ, фантастически поднятыхъ вверхъ и расходящихся сзади головныхъ уборахъ, которые, по замчанію остроумнаго дьявола Tutivillus'а, поразительно напоминаютъ рога у коровъ 54); не забыты также исконные притснители народа въ средніе вка — ростовщикъ, мельникъ и продавщица элю; вс они идутъ въ адъ, сопровождаемые радостными восклицаніями чертей и хохотомъ зрителей.

Изъ сказаннаго ясно, что вторженіе народно-бытоваго элемента въ англійскія мистеріи должно было сказаться нкоторыми измненіями въ ихъ художественной композиціи. Во первыхъ — вмст съ нимъ проникло въ духовную драму начало индивидуальнаго творчества. Прежде въ мистеріяхъ не было видно личности автора; въ нихъ, какъ въ эпос, авторская личность исчезала за своимъ сюжетомъ; теперь она назойливо бросается въ глаза зрителю съ своими рзко опредленными симпатіями и антипатіями, правда относящимися пока къ личностямъ вводнымъ, второстепеннымъ, но какъ бы дающими предчувствовать что уже недалеко то время, когда она подчинитъ своему драматическому суду вс личности и вс положенія. Во вторыхъ — знакомству съ народно-бытовымъ элементомъ англійская мистерія обязана расширеніемъ своего содержанія, своей популярности и улучшеніемъ своихъ художественныхъ пріемовъ. Введеніе въ мистеріи эпизодовъ изъ частной жизни, гд дйствіе вращается въ сфер человческой свободы, повело къ наблюденію надъ дйствительностью, къ изученію характеровъ во всей ихъ индивидуальности. Лучшіе характеры англійскихъ мистерій суть плоды наблюденія надъ народнымъ бытомъ и жизнью (Каинъ, Ной и его жена, Макъ и др.). Наконецъ, въ третьихъ — неизмнный спутникъ народно-бытоваго начала комическій элементъ нигд не завоевалъ себ такого преобладающаго положенія, какъ въ англійскихъ мистеріяхъ. За исключеніемъ первыхъ тридцати пьесъ ковентрійскаго цикла, носящихъ на себ несомннные слды стариннаго церковнаго стиля, въ рдкой мистеріи не попадаются комическіе эпизоды, очевидно расчитанные на громко заявляемыя потребности публики. Въ Германіи и Франціи наклонность публики къ забавному съ избыткомъ удовлетворялась буффонадами чертей (Teufelsspiel, Diablerie), постоянно находившимися на глазахъ у зрителей; въ Англіи, вслдствіе особаго устройства сцены, дьяволъ являлся въ рдкихъ случаяхъ, только для искушенія или наказанія гршника; оттого рчи его производили скоре ужасающее, нежели забавное впечатлніе; за то сумма требуемаго публикой комизма была раздлена между многими лицами. Вмсто буффонадъ дьяволовъ, вошедшихъ въ обычай въ Германіи и Франціи, мы встрчаемъ въ англійскихъ мистеріяхъ цльные комическіе характеры и самостоятельныя комическія сцены изъ народнаго быта. Отсюда ведетъ свое начало то пресловутое смшеніе высоко-патетическаго, съ грубо-комическимъ, въ которомъ романтическая критика видла какую-то особую, оригинальную черту шекспировскаго творчества. Такимъ образомъ не подлежитъ сомннію, что англійская мистерія обязана народно-бытовому элементу многими оригинальными чертами, и если бы она неуклонно держалась того реальнаго направленія, слды котораго отмчены нами въ вэкфильдскомъ цикл, то со временемъ посредствомъ обогащенія своего содержанія новыми наблюденіями надъ развивающейся жизнью, новыми типами и сценами, она могла бы положить основы свтскому театру въ Англіи. Но этого не случилось, потому что по природ своей мистерія была мало способна идти объ руку съ жизнью; народно-бытовое начало ее въ большей части случаевъ играло въ мистеріяхъ второстепенную роль; оно было контрабандой, неизбжной уступкой требованіямъ публики, а не составляло существеннаго элемента ихъ содержанія. Общій планъ циклической мистеріи мало измнился оттого, что составители ихъ вставили туда эпизодическія сцены изъ народнаго быта. При всемъ своемъ, безспорно благотворномъ, вліяніи на духовную драму въ Англіи, народно-бытовое начало было безсильно измнить основныя черты ея характера. Мистерія выдержала напоръ народныхъ началъ и уцлла, потому что удовлетворяла міросозерцанію средневковаго человка, отвчала уровню его образованности и эстетическихъ требованій. Ея святые герои, лишенные иниціативы и самоопредленія, были какъ разъ подъ стать людямъ, полагавшимъ высшую мудрость въ подчиненіи своего разума авторитету церкви и считавшимъ добродтелью принесеніе своей самостоятельности въ жертву иде рыцарскаго обта, вассальнаго долга и т. п. Человкъ, противопоставляющій силу своего внутренняго убжденія авторитету церкви или гнету общепризнанныхъ соціальныхъ отношеній и погибающій въ неравной борьб,- возбудилъ бы въ то время мало участія къ себ; большинство сочло бы его еретикомъ или безумцемъ. Апоеозъ человческой личности въ борьб ея съ жизнью, уразумніе трагическаго смысла этой борьбы, есть удлъ новаго времени. Конечно и въ средніе вка бывали случаи столкновенія между страстью и долгомъ, личнымъ чувствомъ и требованіями общественной морали, но при ничтожномъ значеніи, которое придавалось тогда человческой личности, едва ли кто счелъ бы ея героизмъ достойнымъ драматическаго воспроизведенія. Слдовательно замна религіозныхъ сюжетовъ мистеріи свтскими и ея божественныхъ героевъ — героями, принадлежащими къ пород простыхъ смертныхъ, была немыслима въ средніе вка. Народная жизнь не могла дать мистеріямъ того, чего еще не выработала сама; въ силу этого и кругъ вліянія народно-бытоваго начала на англійскую духовную драму не могъ быть очень обширенъ. Оно вліяло на мистерію преимущественно съ той стороны, которою сами мистеріи наимене дорожили, такъ какъ она не имла ничего общаго съ ихъ идейнымъ содержаніемъ. Тмъ не мене это вліяніе оставило свой слдъ въ исторіи англійской драмы; народно-бытовые эпизоды вэкфильдскихъ мистерій, представляя собой художественно-исполненныя картинки изъ народнаго быта, свидтельствующія о быстромъ развитіи драматическаго искусства въ Англіи изъ народныхъ началъ, служатъ въ тоже время связующимъ звеномъ между обрядовой драмой и интерлюдіями Гейвуда и своимъ реальнымъ направленіемъ какъ бы предсказываютъ тотъ путь, по которому впослдствіи пошла англійская драма.