Чтение онлайн

— Значит так, — Роза стала серьёзной, — а теперь давай по делу. Что мы имеем? С первого взгляда, конечно, всё плохо, но мы не в послевоенное время живём.

Она выпрямилась будто в строю.

— Есть закон, а мы — его представители. Поэтому выше нос. Первое, — Роза стала загибать пальцы, — ты жив — это факт. Второе, перед законом ты чист — тоже факт. Третье, следовательно, ты должен ожить официально. Факт.

— А ты? Что делать с тобой?

— А что со мной? — Роза внимательно осмотрела себя со всех сторон. — Рука? Сказано же, до свадьбы заживет.

— Ты спец-службиста застрелила.

— Когда? — удивленно спросила девушка, сделав круглые глаза.

— Вчера, — передразнил её Марк.

— Ты видел? Не видел. А кто видел? Может тот седой убэшник, который убил комиссара полиции? Он видел? Это он-то спец-службист? Да он бандит! Настоящий притом. А моя задача как представителя закона всегда применять оружие против бандитов без лишних слов и размышлений. Что я вчера и сделала. И у меня это отлично получилось. Посмотрю я, как они выдвинут против меня обвинение. Если осмелятся выдвинуть. Да меня ещё наградят, вот увидишь! И главное, тот седой сказал, что покойник ему самому не нравился.

От этих слов Роза завелась и раскраснелась.

— Ладно-ладно, — рассмеялся Марк, — разошлась. Хотя… ты как всегда права. Стало быть, мне надо оживать?

— А что, всю жизнь здесь прятаться? Или улетишь на Луну или на Альфа-Центавру?

— Быть или не быть, вот в чём вопрос — театрально продекламировал Марк. — Согласен, будем быть!

Теперь они смеялись вместе.

— Я никак не могу к тебе привыкнуть, — сказала Роза, когда они перестали смеяться. — Понимаю, что это ты, но… хотя тебе даже идёт. Шрамы как говорится… ну, сам знаешь.

Она вдруг смутилась.

— Не успокаивай, — с досадой в голосе произнес Марк, — тоже мне красавец. Как такое может украшать? Тогда и тебе идет простреленная рука.

— Не умничай! Когда на лице затянется, всё будет по-другому, вот увидишь. Надо верить в лучшее. Но сейчас… жесть. Вот какой из тебя сейчас апостол? Посмотри на себя. Разве что апостол погорелого театра. Отлежишься здесь, отдохнешь, отъешься, приведёшь себя в порядок. А там, глядишь, всё само собой и наладится. Я разузнаю, что и как, а потом будем тебя оживлять. Так что отлеживайся пока.

— Я что похож на медведя? — Марк попытался придать голосу командный тон. — Отлеживаться в берлоге не намерен. А вот ты обязательно должна отлежаться. Куда тебе сейчас с такой рукой. И потом, пока я не ожил, я — покойник. А вот ты…

— Марк! — не менее властным тоном прикрикнула Роза. — Ты в чьём доме находишься? К тому же сам сказал, тебе необходима моя помощь. Так вот, пока не придёшь в себя, ухаживать за тобой буду я.

Здоровой рукой она взяла подушку и вдруг швырнула её в Марка. Вот так просто, как в детстве.

— Ах, так! — весело закричал тот, поднял упавшую на пол подушку и бросил обратно в Розу.

Импровизированный снаряд пролетел мимо, столкнул с полки большую фарфоровую вазу, и та вдребезги разбилась о пол. Ошарашенные оба, они открыли рты и замерли на мгновение в ожидании, словно прямо сейчас в комнату войдет бабушка Розы и накажет обоих, лишив сладкого. Но естественно никто не вошёл, и они заливисто расхохотались веселым звонким смехом.

Оба вели себя как дети. Не зло пререкались, перебивали друг друга и говорили с напускной значимостью. А внутри у каждого был трепет перед завтрашним днем, чувство опустошенности и одновременно наполненности. И огромное желание защитить друг друга от страдания и боли. Поэтому и подшучивали по-доброму над своими ранами, как солдаты после тяжелого боя подначивают друг друга, чтобы не завыть, не зарыдать, не застрелиться от безысходности. И каждый из них старался спрятать за напускным безразличием какое-то новое ощущение, неведомое ранее, непостижимое, но заставляющее светиться их глаза добротой и нежностью, несмотря на усталость, на боль, на чувство безнадежности. И такой симбиоз вполне понятного и осязаемого трепета вместе с новым неизвестным до сегодняшнего дня желанием, волновал и будоражил их.

Они сидели в маленькой комнатке, и каждый хотел, чтобы эти минуты, проведённые рядом друг с другом, продолжались как можно дольше. Какая-то теплота заполнила пространство, и они купались в этой теплоте. И колкости, запускаемые друг в друга, лишь веселили. Всё пережитое вчера осталось позади, и было уже пережито. А что будет завтра — будет завтра. Но сегодня, этим светлым солнечным утром, во всей Вселенной были только они, и казалось, что всё случившееся, в конце концов, разрешится наилучшим образом. По крайней мере, для них двоих. И то чувство, сейчас ещё крохотное, только-только зарождающееся, а вместе с ним робко зарождающееся ощущение счастья, скоро станут огромными как Вселенная, и заполнят собой весть мир и всё вокруг. И всё плохое и непонятное, что окружает сейчас — и злые убэшники, и добрые пришельцы, и всё страдание, и вся боль, пришедшая не по их воле в их жизнь, останутся во вчерашнем дне, далеко за пределами этого утра, за пределами нового дня.

Они ещё долго смеялись, задирали друг друга, по очереди угрожая подушкой, подшучивали друг над другом, наигранно обижались и тут же заново начинали смеяться, не в силах остановиться.

И вдруг одновременно замерли и посмотрели друг на друга как-то по-новому, по иному, не так как раньше.

Генеральный прокурор Георгий Новак не находил себе места. Сидя у стены с красным трясущимся лицом, он нервно стучал костяшками пальцев по соседнему стулу и то и дело поднимал руку к носу, поглядывая на часы. Стрелки показывали ровно девять ноль-ноль, но его коннектофон безмолвствовал. Прокурор несколько раз трогал его в кармане пиджака, убеждаясь, что тот на месте, и один раз даже достал проверить, не выключен ли. Но аппарат был в полном порядке.

— Что дальше будет? — бормотал прокурор, бегая мышиными глазками по лакированному полу морга. — Ай-ай-ай, как же теперь.

И тут раздался долгожданный звонок. Прокурор вскочил, выхватил из кармана звенящий коннектофон и поднёс к уху.

— У аппарата! — по-солдафонски отчеканил в трубку.

Затем выпрямился, приподнял подбородок и принялся услужливо поддакивать, время от времени то округляя глаза, то сужая их до тонких ниточек-щёлок. Его толстые щёки дрожали, как желе и, казалось, жили собственной жизнью.

— Да, так точно… понял, понял… так точно. Пока не… узнаю, а как же.

Он сделался пурпурным, губы его затряслись, ладони стали влажными.

— Сейчас не могу, — прокурор вдруг перешёл на шепот, прикрывая трубку свободной рукой, — …на службе. Да… с госпожой Грейс не говорил.

Затем опасливо посмотрел на дверь смотровой, повернулся к ней спиной и добавил в трубку:

— Буду… конечно, обязательно буду. До свидания.

Наконец он отключил аппарат и обессилено выдохнул. Немного отдышавшись и приведя себя в порядок, Георгий Новак поправил скомкавшийся на левой руке манжет, сделал глубокий вдох и вошёл в смотровую. Как раз когда молодой эксперт в форменном накрахмаленном халате показывал председателю Управления Безопасности Агате Грейс маленькую блестящую пулю.

— Незарегистрированный Магнус-12. Видите своеобразную бороздку на боку?

Он держал пулю двумя пальцами высоко над головой прямо перед лицом Агаты, и та напряженно вглядывалась в кусок металла.

— Вот, держите, — эксперт протянул ей большую профессиональную лупу.

Агата взяла лупу и стала скрупулезно рассматривать сквозь неё пулю, внимательно слушая при этом комментарии эксперта.

— Такой след оставляет только срезанный ствол, — лаконичным лекторским тоном говорил тот. — Стволы срезали наёмники в отрядах Сопротивления в самом конце войны. Такие до сих пор есть у пустынников.