Чтение онлайн

Посадник низко поклонился князю Мстиславу.

— Теперь отпусти меня, княже. Пойду.

— Иди. Завтра чуть свет — на Ярослава дворе буду ждать. Гляди — не опаздывай, — сказал князь. И, когда посадник уже собирался выходить, снова окликнул его: — Твердислав!

Тот остановился возле двери, обернулся всем телом.

— Что прикажешь, княже?

— Ты сам тоже готовься. Пойдешь со мной.

— А как же иначе? Пойду обязательно. — Твердислав посмотрел на князя с лукавой улыбкой. — Без меня в походе с новгородцами трудно управиться будет!

На том и расстались князь с посадником. В этот день Мстислав Мстиславич пребывал в прекрасном расположении духа. Собрал свою старшую дружину в дворцовой гриднице и устроил небольшое застолье, которого никто не ждал. За столом и объявил удивленным дружинникам о предстоящей войне. Весть была встречена с радостью. Среди дружинников немало еще оставалось тех, кто вместе с Мстиславом Мстиславичем оборонял от Чермного город Торческ — и в их сердцах тоже не истлела еще давняя обида. Не сомневался князь Мстислав, что дружина его последует беспрекословно туда, куда он прикажет, но радость, которая зажглась в глазах старых воинов, была ему особенно приятна. И хотя все шло так, как и должно было идти, он готов был посчитать эту радость добрым знаком при начале столь важного дела.

Дружине собраться в поход было нетрудно. Брони и шлемы после прежних битв исправлены и вычищены до блеска, кони сыты и ухоженны, оружие наточено и пригнано по руке. Самое основное дело для дружинника — война! Семья, дети, хозяйство — пусть этим бабы занимаются да рабы под их началом. Мало рабов — еще добудем, пригоним, кого — на продажу, кого — в хозяйстве пристроить, чтоб работал. Веди нас, князь Мстислав!

Проще всех, наверное, было собраться Никите. Он так и не удосужился обзавестись семьей за все время пребывания в родном городе, несмотря на все старания дяди и тетки. Приказать жениться Никите дядя Михаил не мог — не отец все-таки, а сам Никита настолько был увлечен службой у князя, что не до женитьбы ему было. Мстислав Мстиславич сделал его своим меченошей, а значит — от Никиты требовалось все время находиться рядом с князем и ждать его поручений. И конечно, во всех походах сопровождать Мстислава Мстиславича, оберегать его по возможности от разных неприятностей, вроде стрелы, сулицы или удара мечом. В любом бою князь Мстислав желал быть первым, и работы Никите хватало. Но эту работу свою он любил и считал ее Божьим благословением для себя — ни в одной схватке с врагом не был даже легко ранен! Мстиславу Мстиславичу — и то однажды камень, пущенный со стены, сильно расшиб плечо. Так расшиб, что даже хотели снимать осаду — несколько дней князь лежал в шатре, не в силах двинуть рукой. А Никите — хоть бы царапина какая досталась. Неловко было раненому князю в глаза смотреть.

Не так уж часто и приходилось за эти годы вести оседлую городскую жизнь. Дом все же Никита построил — через уговоры дяди Михаила и с его помощью. Не на том месте, где когда-то стоял дом Олексы Сбыславича, а возле дядиного дома, на его обширном подворье. Там и завелось у Никиты нечто вроде хозяйства — было и куда коня поставить, и где поесть, и где голову приклонить. В доме, кроме Никиты, проживала прислуга, из пленных, взятых в походе на Медвежью Голову, — старик, следивший за конюшней, и молодая женщина по имени Лайна, уже немного говорившая по-русски. Старик-то вообще не разговаривал. Эту Лайну Никита даже и не считал рабыней — он ее не в полон взял, а просто подобрал из жалости. Нашел ее в разграбленной и сожженной деревне — в погребе, где она, прижимая к себе закутанного в телячью шкуру ребеночка, пряталась от распаленных победой новгородцев. А к Никите отнеслась почему-то не как к насильнику — рассмотрела его, успокоилась, вздохнула и покорно пошла за ним. Так и привез ее Никита в Новгород. Ребеночек у Лайны вскоре умер — совсем оказался маленьким, не старше месяца, и Никита сильно подозревал, что старый чудин порубил его мелко и скормил свиньям, но правды было не добиться ни от него, ни от нее. Что с них взять — язычники! А дальше Лайна повела себя так, как было для нее, некрещеной, самым естественным в ее нынешнем положении рабыни и добычи сильного воина — с большой охотой Никите отдалась, и с тех пор, когда он не звал ее к себе на ночь — а такое случалось весьма редко, — огорчалась и была уверена, что он ее за что-то наказывает. Никита привык к ней. Была она невысокого роста — на две головы ниже Никиты, беловолосая, широкая в бедрах, крепкая и сильная женщина, родившаяся и выросшая среди густых чудских лесов.

Странно, но когда Мстислав Мстиславич объявил о походе, Никита вместе с радостью ощутил и легкую грусть: мимолетно подумал о своей рабыне и о том, что больше ее не увидит никогда. И только после так же подумал про дядю Михаила и тетку Зиновию. И про Новгород. Никита понял, что начинается не просто война — начинается новый поворот судьбы князя Мстислава, а значит, и его судьбы тоже. Грусть быстро прошла. К такому повороту Никита в душе был давно готов.

Итак, получив от князя приказ к завтрашнему дню быть готовыми, дружинники не стали рассиживаться за столом, закончили трапезу, простились с князем и разошлись — собираться в поход. Никто и мысли не допускал о том, что завтрашнее вече может отказать Мстиславу Мстиславичу в новгородском ополчении. Начнутся сборы по всему городу. И уж дружине княжеской надо быть для всех примером — вид готовых к походу воинов заставит горожан шевелиться побыстрее. И дополнительно вдохновит их.

Никита поехал домой нарочно кружным путем, чтобы напоследок попрощаться с городом, — через Неревский конец, мимо той пристани — вымола, возле которой его когда-то искали и не смогли найти Мирошкиничевы слуги. Хотелось проехаться по знакомым улицам: завтра, может, уже не будет такой возможности. Дел навалится куча.

Пристань была на месте. Из-за сильно обмелевшего Волхова она казалась чересчур высокой на своих потемневших от времени и воды, вбитых в дно толстых сваях. Никита постоял немного, пытаясь воскресить в памяти тот мартовский вечер, рыщущих по берегу убийц, только что разграбивших его родной дом, и себя — сжавшегося в комок между наваленных беспорядочно бревен и всякого мусора. Несладко ему тогда пришлось, да и потом тоже. Но не отсюда ли началась та дорога, что привела его под руку князя Мстислава? Не здесь ли, ползая как уж между бревен и перевернутых долбленых лодок, он вытряс из души своей все ненужное, накопленное за годы беспечной жизни в родительском доме — лень, изнеженность, детскую доверчивость и боязнь неизведанного? Хоть кланяйся этой бесчувственной пристани: спасибо, что спасла, укрыла, оттолкнула от себя, как ладью по большой воде, — плыви! Кланяться, конечно, Никита не стал, бросил еще взгляд на прощанье и отправился теперь уже домой.

Мирошкиничам он так и не отомстил — не смог. Бывало, пытался растравить себя: нечего, мол, их жалеть, они бы тебя не пожалели, нельзя кровь отца оставлять неотмщенной! Но не мог себе представить, как это он взойдет в Мирошкиничевы палаты да и начнет рубить направо и налево — и правого и виноватого? Суда на них тоже было не найти: Олекса казнен по приказу великого князя, убил его, если правду говорить, Лазарь, боярин владимирский, — пойди найди его! А что Борис Мирошкинич навел убийцу на отца — тоже не докажешь, отопрется и свидетелей представит из своих прихвостней сколько угодно. А существо — что ж, имущества какая-то часть была, оказывается, роздана новгородцам, и нашлось много таких, которые захотели взять! Основное, конечно, прибрали к рукам Мирошкиничи, но и другие тоже брали — о том есть записи: кто, чего и сколько. А ведь Олекса был в городе человек уважаемый, и память о нем хорошая осталась, Никита это знал! И что теперь ему было — со всеми теми, кто посуду да старые порты по домам растащил, сражаться? Да пропади они пропадом! А Борис Мирошкинич от греха подальше, когда узнал о приезде Никиты, из Новгорода убрался с женой и детьми. Отсиделся в дальнем своем селе, потом узнал, что при князе Мстиславе никому голов не рубят и в яму не сажают за старые грехи, — и вернулся. Живет, богатеет. И родственники его, Евстрат, например, с сыном Луготой — переветники оба, хотели, чтобы Новгород под великим князем был, — ничего, живут себе! Лугота, пес, при встречах редких на улицах хоть и отворачивается, да с ухмылкой: что, взял, Олексич? Попробуй-ка заруби его! Судить будут, и князь Мстислав не заступится, нет у него права городскому суду приказывать. Так Никита и угас. Брал бы их всех сатана, Мирошкиничей. Авось когда-нибудь удобный случай подвернется, встретятся они ему на узкой дорожке!

Возвращался Никита из Неревского конца домой тем же кружным путем, теперь — чтобы не ехать мимо Мирошкиничева двора. Вот впереди завиднелся знакомый куполок церкви Власия, вот уж дядин двор, и ворота открыты гостеприимно, вот и свое крылечко. Раб, старый чудин, стоит уже наготове — принимать поводья, вести коня. Вот и рабынюшка вышла на крылечко, стоит покорно и не улыбается совсем, лицо даже строгое, но приглядишься — вся будто светится. Приехал хозяин и повелитель! И больше у женщины в жизни радости нет никакой и не должно быть.

Но сначала Никита прошел к дяде Михаилу в дом — надо было предупредить о завтрашнем вече, о походе, урядиться — сколько чего брать в дорогу. И припасы в кладовых, и телега с лошадьми, которую Никита должен был поставить в обоз, — все принадлежало дяде, и хотя Никита всем мог распоряжаться свободно, все же без совета с ним этого делать не следовало.

Удивительно — и дядя, и тетка Зиновия, оказывается, уже про все знали! Откуда? Про то еще в городе никто не знает, князь лишь своей дружине доверил! Твердислав сказал? Нет, посадника дядя Михаил нынче не видел, да и давно уже не встречались. А откуда узнали? Да как — откуда? Весь город только об этом и говорит! В торгу сегодня на оружие да на брони разные цена прямо подскочила! И не только на оружие. На хлеб, на рыбу сушеную, мед, сало. Бабы уж голосят по дворам — неужели Никита, проезжая по городу, не слыхал? Да как-то не прислушивался. И зря, выходит, не обращал внимания на бабий вой. Ему-то, княжескому мечнику, сам Бог велел ухо держать востро, принюхиваться — откуда ветер дует и что с собой несет. Выходит — в Новгороде уже знают все? Выходит — так. И чего теперь от завтрашнего веча приходится ожидать? Этого никто не знает, и даже те новгородцы, что сегодня спешно покупали в торгу оружие и запасы еды в дорогу, и те наверняка не смогли бы сказать, что им завтра придет в голову кричать на городском вече.

Расстроенный Никита от ужина в дядином доме отказался, чем огорчил тетку Зиновию едва не до слез. Отговорился тем, что, наверное, надо ехать к князю Мстиславу — предупредить его. Так и решил сделать.

Но когда шел в конюшню, мимо своего крыльца, посмотрел на рабынюшку, что стояла и ждала его. Подумал, что ненадолго может зайти. Просто посидеть в прохладе, попить холодного квасу прямо из запотевшей крыницы, которую Лайна сразу подаст с поклоном. И еще Никите захотелось к ней прикоснуться — пока без вожделения плотского, а так — душевно, ласково. Все же предстояла с ней разлука.

Он зашел в дом, сел на лавку возле маленького окошка — и женщина тут же сняла с него сапоги, да так быстро и по-домашнему умело, что у Никиты не нашлось ни сил, ни желания этому противиться. От Лайны, от ее волос шел знакомый сладковато-пряный запах, и от этого запаха не хотелось никуда уходить. Никита расслабился и сидел, думая, что к князю, наверное, ехать не нужно: раз весь город говорит о предстоящем походе, то Мстиславу Мстиславичу, наверное, уже об этом известно. Он что велел? Собираться и быть готовым. Увидит Никиту — еще рассерчает: почему приказа не выполняешь? Вот и не поеду никуда, буду собираться, подумал Никита. Много нужно сделать. Оружие, правда, всегда у него в порядке. Одежда, брони — тоже. Лайна в этом толк понимает, следит, чтобы ее воин и повелитель всегда был готов — на коня и в бой. Воинственного племени дочь! Не то что иные новгородские хозяйки: засунут мужнину сбрую куда-нибудь подальше, под ногами бы не валялась, не мешала хозяйничать и детишки бы не порезались, играючи, — так и сами ее потом найти не могут Так Никита представлял себе семейную жизнь.