Чтение онлайн

Один раз Павел долго не решался зайти в дом. Он знал, что родители его не поймут, боялся отцовского гнева, выжидая на лестничной площадке, не пойдет ли отец за пивом, или на худой конец, может быть, просто ляжет спать. Такое бывало иной раз, но телевизор предательски громко работал, и Павел это отчетливо слышал, пока сидел на ступеньках и плевал от скуки себе под ноги, ожидая у моря погоды. Скрыть следы драки было тяжело. Лицо легко удалось оттереть, ничего кроме царапин не осталось, но кровь с белой рубашки отстирать незаметно было невозможно. К тому же нужно было ее еще незаметно снять и спрятать.

На удивление Павла, оба родителя оказались дома. Мать что-то готовила, а отец боролся с абстиненцией и смотрел футбол по телевизору – теперь это были его частые занятия, – мать не ходила ему за пивом.

– Подойди сюда, – грозно сказал отец. Язык его еле слушался, но стало понятно, что просто так Павлу теперь не отделаться.

Павел молчал. Он даже не успел разуться. В этот момент в нем боролись два желания: уйти из дома или пробежать в свою комнату и запереться там. Оба этих стремления не могли воплотиться одновременно, а Павел не мог быстро решить, он только отчетливо почувствовал, как у него задрожали руки.

– Ты что, не слышал меня? – Отец пытался говорить как можно четче. Он поднялся, чтобы подойти к сыну. На удивление Павла, фигура отца выросла перед ним почти моментально.

– Ты куда это? – Отец схватил Павла за руку.

Павел не знал, что ответить. Но отец стоял нетвердо и сильно сжимал ему руку:

– Да упал я, когда домой возвращался, отпусти, больно!

– Сукин сын! – Взревел отец и начал заваливаться на Павла, махая руками в поисках опоры. – Мать! Иди сюда, я его поймал! – Закричал он жене.

Павлу вдруг отчетливо показалось, что отец его сейчас ударит. Он высвободил руку, но упал сам, уклоняясь от падающего отца. Очутившись на полу, Павел свернулся калачом и закрыл голову руками, боясь, что отец его сейчас раздавит.

Я прекрасно помню, тот день. И то, что после этого дня что-то сломалось в жизни Павла. Отец был не в себе. Он еще долго не мог ничего понять, только возмущался, беспомощно сидя в прихожей. Сколько Павел пролежал на полу, пока мать не прибежала на помощь, он решительно не знал. С того дня осталось в его душе какое-то невыразимое чувство обиды. А отец этим же вечером ушел из дома. И больше не вернулся. Мать его прогнала. Павел заперся в комнате и не желал никого видеть. Мать не хотела с ним говорить в тот день, она все кусала локти, не зная, по какому поводу был весь этот сыр-бор. Павлу казалось даже, что она винила его в случившемся.

Полтора месяца Павел провел в эмоциональном анабиозе – его разбудил только глухой звук от того, как земля, срываясь с лопаты, бьется о крышку гроба. Он вдруг остро почувствовал, как внутри него все оборвалось, в животе образовалась ужасная тяжесть, а сердце застряло поперек горла. Он стоял на сырой земле у открытой могилы, куда только что опустили гроб с его отцом – как и что произошло, Павел не мог сообразить, как ни пытался. В его голове роились какие-то болезненные воспоминания: как он не мог выйти из комнаты, когда тело отца перед похоронами привезли домой, или как он не узнал отца, или как прошел мимо гроба, даже не задержавшись, чтобы в последний раз проститься. Он, казалось, ничего не помнил и совершенно за происходящим не следил. Была какая-то смутная мысль, что все это неправда, и что это и не отец вовсе, а какая-то неудачная восковая фигура, на отца, в общем-то, и непохожая. Он помнил, как разрезали бинты на руках, помнил неестественный цвет лица покойного и больше ничего.

После смерти отца в доме Павла наступила какая-то леденящая тишина, Мать замкнулась в себе, терзая себя мыслью о том, что она могла спасти мужа, а Павел пытался в одиночку справиться со всем тем, что навалилось на него в его новом коллективе. Бывало, что он запрется в комнате, стиснет зубы, и слезы текут из глаз, но он что есть силы сдерживает этот дурацкий минутный порыв, останавливает себя, чтобы не разреветься. Павел даже придумал способ, как с такими приступами бороться. В самый тяжелый момент он карябал левую руку тупым перочинным ножом, чтобы хоть на мгновение почувствовать боль и отвлечься от накатывающих слез. Он ненавидел всех и себя, теперь это стало нормой жизни. Он понимал, что его не ждет ничего хорошего, но отчаянно держался за каждую светлую мысль, лишь бы не думать о смерти. Но как ни старался, мысли о самоубийстве посещали его с завидным постоянством. То и дело ему виделось, как открывается балконная дверь, и он перешагивает через перила. Порой, может быть, только секунда отделяла от рокового шага, но что-то каждый раз его останавливало.

Жизнь проходила в твердой уверенности, что следующий момент ничего хорошего не принесет. Окружающие же относились к нему так, словно чувствовали это его настроение и всеми силами старались подтвердить его справедливость. Сначала его постоянно пытались вывести из себя, спровоцировать драку, но он перестал отвечать на провокации, лишь иногда огрызаясь, когда не хватало сил сдержаться. Павел понимал, что эти конфликты дороже обходятся ему самому, что ни у кого из его обидчиков не заболит совесть. Ни перед кем он не хотел пресмыкаться, но выхода совершено не видел. Если он отвечал, его ответ возвращался усиленный в несколько раз. Хотя справедливости ради стоит отметить, что не все в классе относились к Павлу презрительно. Были люди, которые ему даже сочувствовали, только сочувствовали они, к сожалению, молча. Павла обходили стороной даже его потенциальные товарищи по несчастию. И хотя было ясно, что им нужно держаться вместе, что вместе они смогли бы прекратить все эти издевательства, он так же ничего не делал для сближения. Он презирал всех этих людей, не причисляя себя к их небольшому числу.

Конфликты с ним прекратились только спустя несколько месяцев, когда один из его одноклассников увидел левую руку Павла. К тому времени на предплечье было уже три глубоких пореза. Павел не знал об этом, слухи пролетали в классе мимо его ушей, но трогать его перестали. Он стал теперь неприкасаемым. Постепенно его перестали задирать, поскольку считали сумасшедшим. Единственным поводом, по которому к нему обращались – просили помочь на контрольных. Он, впрочем, помогал, невзирая на те чувства, которые питал ко всем этим людям.

Но и здесь случались конфликты. И самый яркий из них случился в феврале восьмого класса, когда в школу пришел новый учитель математики. Он был очень удивлен, почему ребята расселись за последние парты, а первые почти пустуют. Но заставить учеников пересесть было не такой уж и простой задачей. Новый учитель не был посвящен в расстановку сил в коллективе, ему вообще не было до этого дела, он был вспыльчивым и желчным молодым человеком, вчерашним практикантом и пытался добиться беспрекословного подчинения со стороны учеников. Не могу сказать точно, чего же ему не хватило, то ли опыта, то ли педагогической сметки, в любом случае его методы оставляли желать лучшего. Когда по его требованию класс все же переместился ближе, место на первой парте рядом с Павлом осталось пустовать. Учитель удивился. Он потребовал, чтобы это место кто-нибудь занял, но добровольцев не нашлось. Тогда учитель пошел на обострение ситуации и если бы он умел успокаивать подростков одним только взглядом, как, например, учительница русского языка и литературы, можно было бы вести разговор, но видя его неопытность и даже растерянность, школьники легко поддались на провокацию.

Рассерженный математик приказал девушке пересесть за одну парту с Павлом, однако, прежде чем та пересела, она успела вытянуть из учителя последние капли терпения. А Павел до сих пор помнит, как, усевшись, она прошипела, наклонившись к нему:

– Попробуй только до меня дотронуться…

Павел почувствовал еле заметный запах табака, ее жевательная резинка со своими обязанностями не справлялась. Он невольно отвернулся и сплюнул, потом резко отодвинулся на край парты, ногой подтолкнул стул своей новоиспеченной соседки и выцарапал на парте разделительную черту канцелярским ножиком. Класс ахнул от такой дерзости; от открытого конфликта его спас математик, который схватил Павла за ухо и поднял со стула.

– Та-ак, что это еще за новости? – Заскрежетал учитель. – Вон к директору! Сам сознаешься, или мне еще докладную написать?

– Отпустите. – Холодно произнес Павел.

– Ах, отпустить?! – Математик даже взвизгнул от удивления. – Вон отсюда и без родителей не возвращайся!

Освободившись, Павел спокойно взял тетрадь с учебником и вышел из класса. Он был даже рад, что ушел с уроков, понимая, что, останься он в классе, его ждала бы расправа. В тот день ему хотелось просто посидеть дома одному в своей тихой комнате. Это был единственный уголок мира, где его никто не трогал, где можно было расслабиться. Не удивительно поэтому, что этот уголок Павел пронес с собой через всю жизнь, даже когда переехал. Место, где он обитал, всегда было ограждено от мира и от всего, что могло бы об этом мире напоминать. Даже солнечный свет казался Павлу враждебным, посему окна в его доме всегда были плотно занавешены темными шторами. Общий свет мешал, дома всегда горела только настольная лампа, которая висела над монитором компьютера и светила в лицо, чтобы не видеть ничего кроме открытых документов. Хотя к этому моменту нам следует вернуться позже.