Чтение онлайн

Типа чего? Выдумать заодно её родителей, а потом позвонить им и всё объяснить? Я люблю вашу выдуманную дочь, не выдавайте её замуж?

– Ну что за бред, Марин? Ты вообще нормальная?

Не думаю, нет.

– Они тебя слушать не станут. Ты должна придумать, как нам сбежать или типа того.

Охренеть. Куда, в Нарнию, что ли? Алис, ты соображаешь? Тебе 18, блин, нет. И потом, ты сама, кажется, обещала сестре и всё такое. Это ты решила, что замуж выйдешь всё равно.

– Ну ты могла бы за меня побороться.

А нафига?

– Потому что любишь.

И что?

– Да, блин, ничего. Всё, ты меня достала.

Так, меня воображаемая девушка сейчас типа отшивает, да?

– Считай, что так. Сдохнешь ты, короче, одна. Ни хрена ты не любишь, ни хрена тебе не надо.

Я типа виновата, что ли?

– А кто виноват?

Блин.

Меня снова затошнило, и я еле успела нагнуться над унитазом. Когда приступ закончился, я открыла глаза. Я была абсолютно одна.

***

Той ночью мне снова снился сон с лианами. Только цветов в этот раз не было. Вернее, они были, но появившиеся бутоны не успели распуститься – они сразу же завяли и превратились в жухлые коричневые плоды. Лианы вокруг уже не были сочно-зелёными, а походили скорее на полусгнившие водоросли, бурые и скользкие, но в то же время поразительно крепкие. Пока они не начали лезть мне в горло, я пыталась звать на помощь, но голос не слушался.

Вдруг что-то в сне пошло не по плану. Кто-то гладил меня по голове. Я подняла глаза, это был Ватсон.

– Дура ты, Марина. Дура. Сама виновата.

Ватсон. Как живой!

– В чём, Вань, в чём я виновата? – веки набрякли горячим железом, из глаз полился раскалённый свинец. – Что заболела? Что меня бросили все? Что я не нужна никому?

– Не в том. Ты же первая всё бросила.

– Когда?

– Не дури. Ты же жить осталась.

– Ты мне типа жить завещаешь? Ни хрена себе. А ничего, что у меня типа тоже рак?

– Нет у тебя рака. Ты просто жить не хочешь.

– Скажи это моему врачу. Ватсон, блин, это же элементарно!

Гнилые лианы, которые до этого только удерживали меня неподвижно, начали оплетать моё горло, сжимаясь.

– Молчи, – Ватсон вдруг перестал казаться живым. А стал похож на ту восковую копию себя в гробу. Я слышала его голос, но губы не шевелились. – Молчи. Ты виновата. В том. Что отрицаешь. Жизнь.

Он провёл рукой по моим глазам, опуская мне веки. Я умерла.

***

Я проснулась, за окном уже светало. Акварельный апрельский рассвет. Ресницы были ещё мокрыми от слёз кошмара, но глаза умылись и видели ясно. Руки тряслись, через кожу просвечивали зелёно-синие провода вен. Сетка запекшихся порезов украшала меня как клинопись последних лет.

Что со мной было? Не знаю. Я потеряла себя в своей же жизни. Где там я, где моя болезнь, где голоса? Я настоящая – только один из осколков в калейдоскопе того человека, которого знают все. Мог ли кто-то разглядеть именно меня в этих бесконечно перескакивающих узорах поведения?

Мне захотелось разбить этот витраж, вырваться из него отдельной единицей, не складываясь больше в ненужные мне картины чужого бытия. Мне захотелось выбраться. Внезапно мой сон стал понятен. Жизнь, которая хоронила меня за нежелание жить. Не давала ни притронуться к цветам, ни встать, ни вдохнуть. Я виновата, что и не хотела дышать.

Впервые за долгое время мне захотелось жить. Нет, не то чтобы я вдруг резко полюбила мир вокруг. Но я решила, что буду просто выживать изо всех сил. Пусть одна. Пусть зря. Пусть.

Глава 14. Ната

Наш с Олей 11 класс был крышесносным. Мы учились в параллельных классах, и на уроках отпрашивались в туалет – целоваться. Учителя нас отпускали без задней мысли, хотя вся школа знала, что мы встречаемся. Но никто не удивлялся.

Немного удивительно было мне. Что всё было так естественно между нами. Я только на секунду задумалась о том, что видимо, это не просто детская игра, а моя жизнь. Мне не казалось это ни страшным, ни странным – любить девушку. И никого вокруг это тоже не заботило. Мы с Олей были максимально счастливы. Совместные походы в кино, на выставки, поездки. Была такая строчка в песне: «Мы срослись плавниками». Всё было до дрожи прекрасно.

Я любила Олю и растворялась в ней – её голубые как мятный леденец глаза, густая тяжесть волос, бешено нежный изгиб плеча. Можно было любоваться каждой чертой в каждую секунду. Ольга стала мне авторитетом в кино, в искусстве, в любви. Я следовала за ней, надеясь приблизиться к этому космическому существу. Иногда казалось, что между мной и ней нет уже никакой границы, она стёрлась, растворилась за ненадобностью. Я уже не знала, где заканчивается мой мир и начинается её.

Не задумывалась о том, что будет дальше. Не хотелось ни загадывать, ни планировать. Но приходилось думать и о поступлении, и о выпускных. Это возвращало к обычной жизни, и поэтому раздражало. Как часы, тикающие в спальне. Ближе к лету это тик-так как будто раздавалось всё громче и громче, и от него уже было не закрыть уши и не спрятаться.

Конец ознакомительного фрагмента.