Чтение онлайн

Вернулись почти все. В точности как несколько дней назад, когда министр внутренних дел должен был объяснять премьеру, отчего это так отличалась по мощности бомба, которую он велел заложить, от бомбы, которая рванула на самом деле, так и сейчас, в истории с миграцией, выявился серьезнейший сбой в механизме передачи приказов. И опыт неустанно учит нас, приняв в дотошное рассмотрение множество подобных случаев и проистекших от сего последствий, что и жертвы вносят свой посильный вклад в те беды, что обрушиваются на них. Видные и ответственные члены комитета были так заняты политическими дебатами, из коих ни один, как будет явствовать из дальнейшего, не вывел на уровень лиц, принимающих решения, и, стало быть, более пригодных для безупречного исполнения плана ксенофонт, что не то чтобы позабыли, а даже не вспомнили убедиться в том, что с военными властями потолковали об отъезде и не просто потолковали, но и добились толку. Нескольким семьям – пяти-шести, если быть точным – удалось перейти границу у одного из блокпостов, и то лишь потому, что юный офицер поверил не столько их клятвенным заверениям в кристальной идеологической чистоте и беззаветной преданности режиму, сколько настойчивым утверждениям о том, что, мол, правительство в курсе дела и не возражает. Тем не менее, чтобы отделаться от внезапно обуявших его сомнений, офицерик позвонил на два соседних блокпоста и услышал от сидевших там коллег милосердное напоминание, что приказ, отданный армии с начала блокады, двояких толкований не допускал и требовал не пропускать никого, никого решительно, даже если человек спешит спасти отца от виселицы или, добежав до лесной сторожки, произвести на свет дитя. А когда услышал, то, испугавшись, что принял неправильное решение, которое наверняка будет воспринято как вопиющее, а вероятно, и заранее обдуманное неповиновение приказу, чреватое судом военного трибунала и более чем вероятным разжалованием, крикнул своим солдатам, чтоб немедля опустили шлагбаум, заблокировав таким образом растянувшуюся по шоссе километровую вереницу автомобилей, нагруженных выше крыши. Дождь не унимался. Излишне говорить, что члены комитета, внезапно призванные к ответственности, не остались сидеть сложа руки в ожидании, когда чермное море расступится пред ними от края до края. Они принялись тотчас названивать всем мало-мальски влиятельным лицам, которых, по их мнению, можно было вырвать из сладкого предрассветного сна, не вызвав при этом чрезмерного раздражения, и сложный случай, надо полагать, разрешился бы наилучшим образом и ко удовольствию беженцев, если бы не свирепая несговорчивость министра обороны, заявившего: Без моего приказа чтоб ни одна живая душа не прошла. Как, вероятно, уже догадался наш смышленый читатель, члены комитета о нем позабыли. Уместно будет, впрочем, сказать, что военный министр – это еще не все, что есть над ним и премьер, которому тот обязан внимать и повиноваться, а выше их обоих имеется еще и глава государства, которого они оба в той же, если не в большей, степени должны слушаться, хотя, по правде сказать, в большинстве случаев – исключительно для вида и проформы ради. Ну, так оно и вышло, что после ожесточенной диалектической схватки меж министром обороны и премьером, схватки, где аргументы летели с обеих сторон, подобно трассирующим очередям, первый – то бишь военный – капитулировал перед вторым, то есть перед первым. Неохотно, само собой, скрепя сердце, разумеется, но все же сдался. Читателю до смерти хочется узнать, каков же был тот довод, столь же неотразимо разящий, сколь и решающий, которым приведен был к повиновению строптивый оппонент. А довод был прост и прям: Дорогой мой министр, сказал ему глава кабинета, раскиньте мозгами и представьте себе, что будет завтра, если сегодня мы закроем ворота перед людьми, проголосовавшими за нас. Если мне не изменяет память, приказ исходил от кабинета министров и предписывал не выпускать никого. Восхищаюсь вашей памятью, однако приказы время от времени следует видоизменять, если возникает в этом необходимость, а именно она сейчас и возникла. Не понимаю. Я поясню – завтра, когда мы разгадаем эту головоломку, когда мы раздавим крамолу, а страсти улягутся, будут назначены новые выборы, так ведь. Так. А если так, неужели вы всерьез полагаете, что люди, которых мы отвергли, снова проголосуют за нас. Да вероятней всего, не проголосуют. А ведь нам нужны их голоса, припомните-ка, что ПЦ дышит отнюдь не на ладан, а нам в затылок и наступает на пятки. А-а, теперь понял. В таком случае распорядитесь, чтобы беженцам из столицы не чинили препятствий. Будет исполнено. Премьер дал отбой, взглянул на часы и сказал жене: Кажется, я смогу поспать еще часика полтора-два, а потом добавил: Сильно сомневаюсь, что этот субъект войдет в состав нового кабинета. Ты не должен допускать, чтобы к тебе относились без должного уважения, сказала на это дражайшая половина. Ко мне все относятся с должным уважением, но при этом злоупотребляют моей добротой. Я это и хотела сказать, ответила жена и погасила свет. Но не прошло и пяти минут, как вновь задребезжал телефон. Это снова был министр обороны. Прошу извинить, что лишаю вас столь заслуженного покоя, но, к сожалению, мне ничего другого не остается. Что еще стряслось. Мы не предусмотрели кое-чего. Чего именно, спросил премьер, не давая себе труда скрыть досаду, вызванную множественным числом местоимения. Мелочи, но очень важной мелочи. Не теряйте времени, к делу. Я спрашиваю себя, а можно ли быть уверенным, что вся эта публика принадлежит к нашим сторонникам, я спрашиваю себя, имеем ли мы право ограничиваться их голословным утверждением о том, что, мол, голосовали за нас, я спрашиваю себя, а не было ли в одной из тех сотен машин, что стоят на шоссе, агентов смуты, готовых заразить белой чумой пока еще не затронутые ею части нашей отчизны. При мысли о возможном промахе у премьера сжалось сердце: Да, эту возможность исключить нельзя, пробормотал он. Именно поэтому я и взял на себя смелость позвонить в столь неурочный час, сказал министр обороны, доворачивая винт. Молчание, последовавшее за этими словами, в очередной раз продемонстрировало, что время не имеет ничего общего с тем, что сообщают о нем часы – штуковинки, сделанные из пружинок, которые не мыслят, и из шестеренок, которые не чувствуют, хреновинки и звездюлинки, лишенные той субстанции, которая позволяет вообразить, что пять ничтожных секунд – первая, вторая, третья, четвертая, пятая – были для одной стороны жесточайшей пыткой, а для другой – наивысшим блаженством. Рукавом пижамной куртки, так кстати оказавшимся под – и над – рукой, премьер отер со лба обильную испарину, а потом, тщательно подбирая слова, произнес: В самом деле, ситуация требует иного подхода, взвешенного, вдумчивого рассмотрения, односторонний подход здесь может быть губителен. Совершенно согласен. Ну, так и как же обстоят дела в настоящую минуту, осведомился премьер. Да повсюду наблюдается известная нервозность, кое-где, чтобы унять страсти, пришлось даже стрелять в воздух. Что вы, как министр обороны, можете предложить. В более благоприятных для маневра условиях я бы атаковал, но сейчас, когда магистраль забита наглухо, это бесполезно. Атаковал. Ну да, двинул бы танки. Ага-ага, что ж, это прекрасно, а что будет, когда первый танк заедет в морду переднему автомобилю – я знаю, что у машин нет морды, это просто выражение такое. Ну, как правило, люди, увидев, что на них едет танк, пугаются. Но не вы ли только что сказали, что дороги забиты наглухо. Сказал. И потому передней машине не очень легко будет сдать назад. Да не то чтобы не очень легко, а скорей очень трудно, но если мы не пропустим их, им волей-неволей придется это сделать. Однако же не в такой ситуации, когда танки со своими наведенными в душу орудиями вызовут панику. Это верно. Иными словами, выхода вы не видите, подвел итог премьер, почувствовав, что перехватил инициативу, а заодно – и бразды правления. Вынужден в этом с сожалением признаться. Ну, ладно, так или иначе, я благодарю вас, что указали мне на тот аспект, который прежде ускользал от моего внимания. Со всяким может случиться. Со всяким, да, но – не со мной. Но вам столько надо держать в голове, что. Теперь, ломая ее над проблемой, которую не сумел решить мой министр обороны, буду держать в ней еще и это. Если вы ставите вопрос так, я готов подать в отставку. Я не слышал этих слов и не верю, что вы их произнесли. Как вам будет угодно. Наступило молчание, на этот раз – непродолжительное, всего секунды на три, в течение которых жесточайшая мука и наивысшее блаженство поняли, что поменялись местами. В это время зазвонил другой телефон. Трубку сняла жена премьера, спросила, с кем говорит, а потом, зажав микрофон ладонью, шепнула мужу: Министр внутренних дел. Премьер знаком показал – пусть, мол, подождет, и продолжал давать распоряжения министру обороны: Стрельбы в воздух больше не надо, а надо стабилизировать ситуацию, пока мы не примем надлежащих мер, а водителям передовых машин сообщите, что правительство собралось на заседание и изучает вопрос, так что есть надежда, что в самом скором будущем примет решение и даст директивы, которые послужат ко благу отчизны и национальной безопасности, и сделайте особый упор на эти слова. Позвольте вам напомнить, господин премьер-министр, что количество машин на границе исчисляется уже сотнями. И что же. Мы не сможем донести ваш посыл до всех. Будьте покойны, как только на каждом блокпосту о нем узнают водители передовых машин, весть, как пламя по шнуру, дойдет до хвоста колонны. Будет исполнено. Держите меня в курсе дела. Будет исполнено. Следующий разговор с министром внутренних дел получился иным: Не тратьте времени на доклад о том, что происходит, я в курсе дела. Но, может быть, вам не сказали, что войска открыли огонь. Больше не будут. А-а. Необходимо сейчас вернуть их всех назад. Но если армия не смогла. Не смогла и смочь не могла, вы ведь не хотели бы, я думаю, чтобы министр обороны применил танки. Разумеется, нет, господин премьер. С этой минуты вся ответственность – на вас. Полиция тут не справится, а военными я не распоряжаюсь. Да я и не рассчитывал на вашу полицию и начальником генерального штаба вас назначать не собирался. Боюсь, что не вполне понимаю. Растолкайте своего лучшего спичрайтера, растолкуйте ему задачу и засадите за работу, а сами тем временем дайте сообщение, что министр внутренних дел в шесть вечера выступит по радио, телевидение и газеты оставим на потом, радио в данном случае важнее всего прочего. Сейчас уже почти пять. Можно было и не говорить, у меня есть часы. Простите, я хотел только сказать, что времени очень мало. Если ваш спичрайтер не в состоянии за четверть часа сочинить тридцать строк, самое лучше будет выставить его вон. А что он должен написать. Что-нибудь урезонивающее, призывающее граждан вернуться в свою столицу, взывающее к их патриотическому пылу, укоряющее, что, мол, оставили родной город на произвол толпы смутьянов, а так поступать негоже, да и пусть добавит, что все проголосовавшие за политические партии, включая и ПЦ, нашу главную соперницу, так вот, все они находятся на передовой, защищая демократию, и еще пусть напишет, что их очаги, брошенные без защиты, будут разграблены ордами мятежников, а вот про то, что мы сами в случае надобности туда вломимся, говорить не надо. Еще можем добавить, что правительство будет рассматривать каждого, кто решит вернуться домой, каков бы ни был его возраст и социальное положение, как и пропагандиста законности. Слово пропагандист мне не нравится, слишком уж вульгарно звучит. Тогда можно сказать – провозвестника, защитника, глашатая и стойкого поборника. Поборник – хорошее слово, звучит мужественно и воинственно, защитник же отдает каким-то оттенком пассивности, а глашатай – вообще что-то такое средневековое, тогда как в поборнике слышится борьба, чувствуется наступательный боевой дух. Надеюсь, людей на шоссе проймет. Мой дорогой, мне кажется, что чересчур раннее пробуждение губительно сказалось на ваших мыслительных способностях, я ставлю свою должность против пуговицы, что сейчас приемники во всех машинах включены, и важно только, чтобы объявление было передано и потом повторялось ежеминутно. Я опасаюсь, господин премьер-министр, вот чего – настроение у людей не такое, чтоб они дали себя убедить, и если мы объявим, что вскоре будет передано правительственное сообщение, они, вероятней всего, решат, что мы разрешили проезд, и последствия их разочарования могут быть тяжелейшими. Все очень просто, ваш спичрайтер должен будет доказать, что не зря ест свой хлеб и все прочее, что покупает на наши деньги, так вот, пусть расстарается по части лексики и стилистики. Мне тут кое-что пришло в голову, вы позволите изложить мысль. Излагайте вашу мысль, но учтите, времени у нас в обрез, сейчас уже пять минут шестого. Действие было бы несопоставимо более сильным, если бы к народу обратились вы, господин премьер. Не сомневаюсь в этом ни капельки. В таком случае почему бы не. Потому что мне стоит приберечь себя для другого, более подобающего. Ага-ага, кажется, я понимаю. Это ведь всего лишь вопрос здравого смысла или, иначе говоря, иерархии, и примерно так же задевало бы достоинство первого лица государства, если бы оно, лицо это, а не государство, но и государство в лице своего главы, обратилось к скольким-то там водителям с просьбой не создавать пробку, точно так же и премьер-министр должен быть защищен от всего, что так или иначе может уронить его престиж и статус исполнительной власти, которую он представляет. Кажется, я ухватил вашу мысль. Как славно, это значит, что вы наконец полностью проснулись. Точно так, господин премьер-министр. В таком случае – за дело, не позднее восьми часов дороги должны быть свободны, а телевидение пусть снимает это сверху и с земли, надо, чтобы репортаж увидела вся страна. Сделаем все, что сможем. Не что сможете, а что надо для того, чтобы добиться тех результатов, которые я только что определил. И, не дав собеседнику времени ответить, премьер дал отбой. Вот такие речи от тебя и слышать приятно, сказала жена. Еще бы, допекло. А что ты с ним сделаешь, если он не выполнит твое задание. Скажу, чтоб вещички собирал. Как министр обороны. Именно так. Но ты же не можешь увольнять министров, как я рассчитываю проворовавшуюся прислугу. А они и есть проворовавшаяся прислуга. Ну да, но тебе же потом приходится нанимать новых. Тут стоит подумать основательно и спокойно. О чем именно. Предпочитаю сейчас не говорить об этом. Я твоя жена, нас никто не слышит, твои секреты – это мои секреты. Речь о том, что с учетом того, сколь сложна ситуация, никто не удивится, если я возьму на себя и внутренние дела, и оборону, наоборот – чрезвычайное положение как бы отразится в структурах и функционировании правительства, да-да, предельная централизация, максимальная концентрация власти в одних руках – вот что сейчас может стоять на повестке дня. Немалый риск – ты ведь можешь либо все получить, либо все потерять. Это так, но если мне удастся возобладать над крамолой, невиданной доселе нигде и никогда, над крамолой, избравшей своей мишенью самую чувствительную точку всей системы – парламентаризм, то история занесет меня в скрижали, отведет мне почетное, единственное в своем роде место, подобающее спасителю демократии. А я стану гордиться тобой, как никто и никогда не гордился, прошептала жена, со змеиной гибкостью придвинувшись к нему, как если бы к ней внезапно прикоснулась волшебная палочка редкостного сладострастия – смеси телесной похоти и политического воодушевления, однако муж, памятуя о серьезности переживаемого момента, резко отбросил в сторону постельное белье и сказал: Следить за развитием событий буду из кабинета, а ты спи. В жениной голове промелькнула мысль о том, что в столь критической ситуации, когда моральная поддержка была бы буквально на вес золота, если бы можно было ее взвесить, кодекс базовых супружеских отношений в разделе взаимопомощи наверняка предписывает немедленно встать с постели и своими руками, не тревожа прислугу, приготовить мужу бодрящего и освежающего чаю с чем-нибудь присущим ему вроде печенья или коржика, однако она, расстроенная и разочарованная, угнетенная разгоревшимся было и тотчас угашенным вожделением, повернулась на другой бок и крепко закрыла глаза в робкой надежде, что сон сумеет все же из остатков организовать ей маленькую, сугубо приватную эротическую фантазию. А премьер-министр, чуждый разочарованиям, оставленным им позади, набросил поверх полосатой пижамы шелковое китайское покрывало с вышитыми на нем экзотическими пагодами и золотыми слонами и вошел в кабинет, где сначала зажег весь свет, а потом включил радио и телевизор. На экране висела неподвижная заставка, потому что в этот ранний час вещание еще не началось, а вот по всем программам радио оживленно бормотали о чудовищной пробке на автостраде, пространно распинались, что с полнейшей очевидностью следует, что речь идет о массовой попытке горожан вырваться из злосчастного мешка, в который на свою голову превратилась столица, впрочем, не было недостатка и в комментариях относительно ближайших последствий этого транспортного коллапса, ибо он парализует и проезд большегрузных трейлеров и фургонов, обеспечивающих город всем необходимым. Комментаторы еще не ведали, что фуры эти благодаря суровой решимости военных уже остановлены в трех километрах от границы. Радиорепортеры на мотоциклах сновали вдоль исполинской вереницы машин, расспрашивали водителей и подтверждали вновь и вновь, что в самом деле речь идет об акции коллективной, организованной от и до, сплотившей тысячи семей, которые решились бежать от тирании и из той невыносимой атмосферы, что установилась в столице по милости подрывных сил, иные главы семейств жаловались на задержку: Мы здесь уже почти три часа, а очередь не продвинулась ни на миллиметр. Иные – на предательство: Нам обещали, что проедем без проблем, и вот вам блистательный результат, правительство бросило нас на произвол судьбы, если не куда похуже, а когда предоставилась возможность выехать, у них хватило бесстыдства захлопнуть дверь у нас перед носом. Нервы у всех были взвинчены, дети плакали, старики были измучены до последней крайности, мужчины, оставшись без сигарет, пребывали в бешенстве, женщины тщетно старались привести хоть в какой-то порядок безнадежный семейный хаос. Одна из машин предприняла попытку развернуться да вернуться в город, но вынуждена была отказаться от своего намерения под залпом проклятий и градом угроз: Трусы, паршивые овцы, белобюллетники, дерьмо собачье, предатели, сволочи, теперь понятно, зачем вы здесь, внедрились в среду порядочных людей, чтобы деморализовать нас, расшатать наше единство, не думайте, что позволим вам сбежать, сейчас вот колеса снимем, может, тогда научитесь уважать чужое страдание. В кабинете премьера раздался звонок – это мог быть министр обороны или внутренних дел или президент. Оказалось, что президент. Что происходит, отчего меня своевременно не проинформировали о столпотворении на выездах из города. Господин президент, ситуация под контролем, и очень скоро все будет улажено. Тем не менее вы обязаны были сообщить мне о происходящем, вам полагалось бы сделать это. Я решил – и целиком беру на себя ответственность за свое решение, – что нет оснований прерывать ваш сон, но так или иначе сам намеревался минут через двадцать позвонить вам, господин президент, ну, или через полчаса, и повторяю, что ответственность полностью лежит на мне. Хорошо, хорошо, похвальное намерение, и я вам за него благодарен, однако же если бы не здоровая привычка моей жены подниматься очень рано, президент и сейчас бы еще спал, а страна меж тем пылала. Она не пылает, господин президент, мы приняли все надлежащие меры. Только не говорите, что приказали разбомбить автоколонны. Вы давно уж могли убедиться, господин президент, что это не мой стиль. Да это я так, пошутил неудачно, разумеется, я и представить не могу, что вы способны на такое варварство. Очень скоро по радио сообщат, что в шесть часов будет передано обращение министра внутренних дел, ага, ага, уже сообщают, а потом повторят и еще не раз, так что все организовано, господин президент. Что ж, признаю – это уже кое-что. Я убежден, господин президент, я твердо и непреложно уверен, что нам удастся убедить их всех спокойно и соблюдая порядок вернуться по домам. А если не удастся. А если не удастся, правительство в полном составе уйдет в отставку. Даже не начинайте эти фокусы, знаете ведь не хуже меня, что в такой ситуации я не приму отставки кабинета, даже если бы и хотел. Да, конечно, но сказать я все же был обязан. Ладно, раз уж я все равно проснулся, не забывайте докладывать мне о происходящем. Радио меж тем настойчиво бубнило: Мы снова прерываем наши передачи для сообщения чрезвычайной важности – в шесть часов к народу обратится министр внутренних дел. В этот миг с экрана телевизора исчезла неподвижная заставка, и возникло привычное изображение знамени, вьющегося на флагштоке так лениво, словно и оно – знамя, разумеется, а не изображение, внутренне усмехнулся премьер – только что проснулось, и одновременно, заставив свои тромбоны запеть, свои барабаны – ухнуть, а кларнет – испустить посерединке некую руладу, сопровождаемую убедительной отрыжкой баритонов, грянул гимн. Диктор появился на экране в перекрученном галстуке и с таким кислейшим лицом, словно только что, сию минуту стал жертвой обиды, которую не намерен был ни сносить, ни забывать. С учетом серьезности переживаемого момента, молвил он, и священного права населения страны на свободное получение полной и всесторонней информации мы сегодня начинаем наши передачи раньше времени. Как и многие из тех, кто слышит нас, мы только что узнали, что в шесть часов по радио выступит министр внутренних дел и, по всей видимости, изложит позицию правительства по отношению к попытке многих граждан столицы покинуть ее. Не следует думать, что телевидение стало жертвой намеренной и осознанной дискриминации, мы полагаем, что здесь скорее имело место необъяснимое замешательство, столь неожиданное для столь опытных политиков, как те, что входят сейчас в состав нашего правительства, и именно она, эта внезапная растерянность, привела к тому, что о телевидении забыли. По крайней мере, так кажется. Нелепыми отговорками будет выглядеть довод о том, что на выбор средства информации повлиял относительно ранний час, ибо работники телевидения на протяжении всей его истории слишком часто подавали убедительнейшие примеры полного самоотречения и беззаветного патриотического служения общественному благу, чтобы можно было свести до унизительного положения вторых уст или, если угодно, рук. И мы не сомневаемся, что еще сейчас, то есть в час, назначенный для передачи сообщения, еще возможно найти почву для взаимоприемлемого решения, каковое, не оспаривая несомненных достоинств радиовещания, возвратит в эти студии принадлежащее им по праву собственных заслуг, а именно – приоритет и неотъемлемую от него ответственность главного информационного ресурса. А в ожидании этого шага, который может последовать с минуты на минуту, сообщаем, что в этот самый миг вертолет с нашей съемочной группой на борту уже поднялся в воздух и вскоре мы сможем предложить вниманию наших телезрителей первые съемки той огромной автоколонны, которая в соответствии с планом, получившим название ксенофонтова, неподвижно стоит на выезде из столицы. К счастью, полчаса назад прекратился дождь, всю ночь хлеставший несчастных людей. Вероятно, в скором времени из-за горизонта, разрывая завесу темных туч, поднимется солнце, и будем надеяться, что его появление сметет препятствия, которые по неведомым и необъяснимым причинам до сих пор заграждают пути наших отважных соотечественников к свободе. Да будет так, ради блага отчизны. Вслед за тем появились кадры, показывающие вертолет в воздухе, потом – на взлетной площадке, откуда он только что поднялся, потом – ряды крыш и улиц. Премьер возложил правую руку на телефонный аппарат. Ждать ему пришлось не более минуты, и вот: Господин премьер-министр, начал министр внутренних дел, но договорить не успел. Не трудитесь, я все уже знаю, мы совершили ошибку. Мы, я не ослышался. Мы, мы совершили, ибо если один дал маху, а другой не поправил, то виноваты оба. У меня нет ваших полномочий, господин премьер, и вашей ответственности. Но зато есть мое доверие. И что же я должен сделать, чтобы оправдать его. Выступите по телевидению, радио одновременно транслирует, и вопрос будет улажен. И что же, мы оставим без ответа ни с чем не сообразные обороты и нетерпимый тон, который господа с телевидения позволяют себе в отношении правительства. Ответ им будет даден не сейчас, а в свое время, я сам займусь этим. Вот и прекрасно. Текст у вас при себе. Разумеется, хотите, чтобы я вам прочел его. Не стоит, а то слушать будет неинтересно. Мне пора идти, время поджимает. Они уже знают, что вы направляетесь к ним, удивился премьер. Да, я поручил моему заместителю договориться. Не уведомив меня. Вы же знаете, как никто другой, что иного выхода у нас нет. Не получив моего одобрения, повторил премьер. Вы ведь сами только что сказали, что доверяете мне, и еще сказали, что если один ошибся, а другой не исправил ошибку, вина лежит на обоих. Если к восьми часам ситуация не разрешится, я приму вашу немедленную отставку. Слушаюсь, господин премьер-министр. Вертолет меж тем снизился над автоколонной, люди махали ему руками и говорили, должно быть, друг другу: Это телевидение, это телевидение, а то, что эта стрекоза залетела с телевидения, надежно гарантировало, что из тупика будет все же найден выход. Раз телевидение здесь – это добрый знак, твердили они. Примета, однако, не подтвердилась. Ровно в шесть, когда на горизонте уже возникло слабое розоватое свечение, изо всех автомобильных приемников зазвучал голос министра внутренних дел: Дорогие сограждане, последние несколько недель наша отчизна переживает самый, без сомнения, тяжелый за всю историю нашей государственности кризис, и как никогда прежде возникает насущнейшая необходимость выступить на защиту национального единства и сплоченности и против раскола в обществе, ибо какая-то его часть – ничтожная по сравнению со всем населением страны – проникнувшись пагубными идеями, не имеющими ничего общего ни с правильным функционированием демократических институтов, ни с тем уважением, которое мы к ним питаем, либо вняв недобросовестным советчикам, повели себя как смертельные, непримиримые враги нашего единства, и, поскольку сейчас над нашим мирным обществом нависла ужасающая угроза противостояния, гражданской распри с самыми непредсказуемыми для грядущего нашей страны последствиями, правительство первым осознало, что если такая жажда свободы заключена в стремлении покинуть столицу теми, кого мы всегда считали патриотами самой чистой воды и высшего разбора, людьми, которые в самых острых обстоятельствах демонстрировали – и на выборах, и в повседневном быту, – что являются самыми искренними и неколебимыми защитниками законности, возрождающими и обновляющими древний легионерский дух, свято чтящими традиции и добрые нравы общества, что если уж они решительно отвернулись от оскверненной столицы, ставшей разом и содомом, и гоморрой, и проявили столь похвальную боевитость, высоко оцененную правительством, которое, впрочем, учитывая национальные интересы во всей их совокупности, взывает – моими устами – в первую очередь к тем тысячам мужчин и женщин, что на протяжении уже нескольких часов с надеждой ожидают от людей, ответственных за судьбы отчизны, взывает, говорю я, к ним, убеждая, что в переживаемый нами момент самым подходящим, самым адекватным и действенным будет немедленное возвращение этих тысяч к их семейным очагам, к этим бастионам легитимности, к этим твердыням законопослушания, к этим редутам порядка и законности, с высот которых священная память пращуров пристально следит за деяниями потомков, и правительство, еще раз повторяю, уповает, что приведенные им доводы, столь же объективные, сколь искренние, доводы, вырвавшиеся из самой глубины души, будут приняты во внимание теми, кто сейчас слушает в своей машине это официальное обращение, тем более что, хотя материальные соображения должны отступить на второй план перед могуществом духовных ценностей, правительство пользуется случаем подчеркнуть еще раз, что имеется план разгрома и разграбления покинутых жилищ, и план этот, по нашим последним сведениям, уже приводится в действие, как явствует из только что врученной мне сводки, и к настоящему моменту взломано и разграблено уже семнадцать квартир, и обратите внимание, дорогие соотечественники, зря время не теряют наши враги, всего ничего прошло после вашего отъезда, а вандалы уже взломали двери в ваши пенаты, варвары и дикари уже расхищают ваше достояние, и в вашей власти избежать больших несчастий, и потому посоветуйтесь со своей совестью и поступайте так, как она вам подскажет, и знайте, что правительство было и всегда будет на вашей стороне, и теперь дело за вами – вам решать, будете ли вы на стороне правительства. И прежде чем исчезнуть с экрана, министр стрельнул глазами в объектив, и появившееся на лице выражение долженствовало означать уверенность и даже известную долю вызова, но не посвященные в тайны богов не в силах верно истолковать этот быстрый взгляд, и премьер-министр все понял правильно, как если бы его подчиненный бросил ему в лицо: Хоть вы и любите рассуждать о тактиках и стратегиях, но и у вас бы не получилось лучше. Лучше-то оно, конечно, лучше, глупо было бы отрицать очевидное, однако надо еще дождаться результатов. На экране тем временем вновь возникла картинка с вертолета – панорама города и нескончаемые вереницы автомобилей. Возникла – и застыла на добрые десять минут. Как ни старался репортер заполнить паузу, описывал воображаемые семейные советы, которые держат сейчас в автомобилях, превозносил речь министра, а погромщиков и грабителей – наоборот, поносил, призывая поступать с ними по всей строгости закона, видно было, как все сильнее овладевает им беспокойство, и, осознавая с более чем непреложной очевидностью, что обращение правительства действия не возымело, он все же не решался признаться в этом и уповал на чудо, однако всякий, даже не слишком поднаторевший телезритель с легкостью заметил бы – и, должно быть, в самом деле заметил – его смятение. Но все же произошло оно, столь жадно желанное, столь долгожданное чудо, и – в тот самый миг, когда вертолет завис над хвостом колонны, вдруг начал разворачиваться последний автомобиль, а за ним – предшествующий, и еще один, и еще, и еще. Репортер испустил ликующий вопль: Дорогие телезрители, мы с вами присутствуем при поистине историческом событии – на наших глазах, вняв призыву властей, граждане с похвальной дисциплиной и в патриотическом порыве, который золотыми буквами будет занесен на скрижали, возвращаются по домам, то есть самым наилучшим образом покончив с тем, что могло бы обернуться невиданной доселе катастрофой, о которой так прозорливо упомянул в своем выступлении господин министр, катастрофой с совершенно непредсказуемыми для будущего нашей страны последствиями. С этого места и в течение еще нескольких минут репортаж обрел набатное, решительно эпическое звучание, превратившее ретираду этих несчастных десяти тысяч в победоносный полет валькирий, заменившее ксенофонта на вагнера, а вонючий бензиновый смрад, выблеванный выхлопной трубой – благоуханными жертвенными воскурениями богам олимпа и валгаллы. На улицах уже стояли бригады журналистов, и все они пытались хоть на мгновение остановить автомобили, чтобы вживую, из первых рук и уст, получить от пассажиров отклик на чувства, что обуревали тех на вынужденном пути назад, по домам. Как и следовало ожидать, получали они разочарование, уныние, досаду, злость, жажду мести, оптимистические уверения вроде того, что не вышло в этот раз, выйдет в следующий, а также патриотические декларации, клятвы в верности родной партии и здравицы по адресу ПП и ПЦ, скверные запахи, раздражение на то, что всю ночь глаз не сомкнули: Уберите камеру, Мы не желаем фотографироваться, – согласие и несогласие с резонами, представленными правительством, известное неверие в завтрашний день, страх перед возможными репрессиями, нелицеприятные отзывы о позорном бездействии власти, когда же репортер напоминал, что власти как бы и нет, ему отвечали в том смысле, что в том-то и беда, что власти нет, но безусловно доминировала над всем сильнейшая обеспокоенность за судьбу имущества, оставленного в домах, куда беженцы планировали вернуться лишь после того, как окончательно будет раздавлена белобюллетная смута, а меж тем к этому часу разоренных жилищ наверняка уже не семнадцать, а кто ж его знает, сколько именно, но разграблены, конечно, дочиста, до последней нитки, ложки и чашки. Теперь съемка с вертолета показала, как потоки разномастных автомобилей – причем те, что были последними, стали, как и полагается, первыми – втягиваясь в близкие к центру кварталы, разветвляются и дробятся и тонут в обычном уличном столпотворении, так что вскоре уже невозможно отличить тех, что были, от тех, что появились. Премьер позвонил президенту, и быстрая беседа разве что чуточку выходила за рамки взаимных поздравлений: У этой братии в жилах не кровь, а водичка, позволил себе с пренебрежением сказать глава государства, окажись я на их месте, прорвался бы сквозь все барьеры. Как хорошо, что вы президент и что не оказались на их месте, с улыбкой отвечал глава правительства. Да, но если ситуация вновь осложнится, надо будет реализовать мою идею. Я так до сих пор и не знаю, какую именно. На днях узнаете. Можете быть уверены, что я выслушаю ее со всевозможным вниманием, а, кстати, я сегодня созову совет министров для обсуждения этой самой ситуации, и будет в высшей степени полезно, если вы, ваше превосходительство, почтете заседание своим присутствием, если, конечно, у вас нет более важных дел. Да нет, я только должен где-то перерезать ленточку. Вот и хорошо, я уведомлю вашу канцелярию о часе. Еще премьер подумал, что приспело и даже немного переспело время сказать доброе слово министру внутренних дел, поздравить его с тем, сколь действенно оказалось его обращение, и, черт возьми, если я его терпеть не могу, то это еще не причина не признавать, что в этот раз он был на высоте. Рука премьера уже потянулась к трубке, но в этот миг в голосе репортера зазвучало нечто такое, что заставило его перевести взгляд на экран. Вертолет снизился почти до самых крыш, и теперь отчетливо было видно, как из некоторых домов выбегают люди – мужчины и женщины – и останавливаются на мостовой, словно ожидая чего-то: Нам только что сообщили, взволнованно говорил репортер, что такое можно увидеть сейчас по всему городу, и нам не хотелось бы предполагать худшее, но едва ли можно ошибиться, ибо мы явно имеем дело с мятежниками, которые намерены воспрепятствовать возвращению тех, кто еще вчера был их соседом и кого сегодня они ограбили, и в этом случае мы, как ни горько нам говорить это, потребуем отчета от властей, от правительства, распорядившегося вывести из столицы весь гарнизон полиции, и мы со смятенной душой спрашиваем, как же возможно будет – да и возможно ли вообще – избежать кровопролития в неминуемом и уже очень близком столкновении, и скажите нам, господин президент, господин премьер-министр, где же полиция, способная защитить ни в чем не повинных людей от нависшего над ними насилия, о, боже, боже мой, что сейчас будет, почти рыдая, договорил репортер. Вертолет по-прежнему висел в воздухе, и можно было видеть все, что происходит на улице. Два автомобиля остановились перед домом. Открылись дверцы, вышли люди. Те, кто стоял на мостовой, двинулись им навстречу. Вот сейчас, сейчас, завопил осипший от возбуждения репортер, приготовьтесь к самому страшному, но приехавшие произнесли несколько неслышных отсюда слов и вслед за тем принялись разгружать машины и перетаскивать в дом при свете дня то, что было вынесено оттуда под черным куполом дождливой ночи. Премьер-министр стукнул кулаком по столу и воскликнул: Дерьмо.

Да, этим кратким словцом, обозначившим скатологическое понятие и произнесенным с такой экспрессией, что оно стоило целого доклада о состоянии страны, подытожил и выделил он всю глубину разочарования по поводу столь же гибельного, сколь и плачевного состояния, в коем пребывают душевные силы правительства, а в особенности – его членов, по самой сути и природе своих обязанностей прочнее прочих оказавшихся связанными с различными фазами политико-репрессивного устранения мятежа, то есть носителей портфелей министра обороны и внутренних дел, которые – не дела, разумеется, но министры – вот-вот, с минуты на минуту должны будут потерять весь лоск и блеск беспорочной службы, несомой – каждым на своем посту – ими на благо отчизны во время кризиса. В течение всего дня и едва ли не до самого начала заседания, если не во время его, гадкое слово многократно прокручивалось в безмолвных думах и даже произносилось – в том, понятно, случае, если рядом не оказывалось свидетелей – вслух, громко или чуть слышно, но неизменно с нескрываемым вызовом: Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Но никому из них, ни военных дел, ни внутренних, ни – что уж совсем ни в какие ворота не лезет – премьер-министру не случилось хоть ненадолго задуматься, пусть хоть в самом таком узком и безучастно-академическом смысле, над тем, что могло бы приключиться со всеми этими несостоявшимися беглецами по возвращении домой, а если бы оные должностные лица дали себе труд раскинуть мозгами, то, вероятней всего, остановились бы на ужасном пророчестве репортера с вертолета, о пророчестве, которое прежде мы позабыли упомянуть: Несчастные, сказал он чуть не со слезами на глазах, полагаю, их растерзают, полагаю, их растерзают. Меж тем не только на этой улице и не в одном этом доме случились уже чудеса, способные соперничать на равных с самыми возвышенными, какие только знает история, примерами любви к ближнему, понимай это слово хоть в религиозном смысле, хоть в самом житейски-обыденном, когда оклеветанные и обруганные белобюллетники приходили на помощь побежденным из враждебного лагеря, и, пусть каждый решал сам за себя и наедине со своей совестью, а не следуя грянувшему откуда-то с небес призыву, не повинуясь назубок вытверженному приказу, все тем не менее спустились оказать посильную помощь, и, стало быть, это они говорили: Поаккуратней с пианино, с чайным сервизом, с портретом, с серебряным подносом, с дедушкой. При взгляде на большой стол совета министров, вокруг которого видно столько угрюмых лиц, столько хмуро сдвинутых бровей, столько глаз, воспаленных досадой и недосыпом, становится вполне, впрочем, понятно, что обладатели всего этого добра предпочли бы, чтобы пролилась кровь – и пусть даже не в масштабах резни, возвещенной журналистом из вертолета, но все же достаточно, чтобы царапнуть по нервам нестоличных жителей, чтоб было о чем поговорить всей остальной стране в ближайшие недели, чтобы возник лишний довод, повод и предлог демонизировать проклятых смутьянов. И понятно, почему министр обороны, кривя губы, еле слышно прошептал сию минуту на ухо своему коллеге по делам внутренним: В какое дерьмо мы еще вляпаемся. У того, кто случайно услышал этот вопрос, хватило ума притвориться непонимающим, ибо именно для того, чтобы узнать, в какое дерьмо они еще вляпаются, собрались здесь члены кабинета, которые уж наверняка не выйдут отсюда с пустыми руками.

Начал, как водится, президент республики. Господа, сказал он, по моему мнению, которое, надеюсь, разделяют со мной все присутствующие, мы переживаем сейчас самый трудный момент с той поры, как первые выборы обнаружили существование подрывного движения, обладающего разветвленной сетью и не обезвреженного вовремя нашими службами безопасности, причем прямо надо сказать – это не мы выявили его существование, нет, это оно решило сбросить маску и явиться перед нами, и господин министр внутренних дел, чья деятельность неизменно встречала мою поддержку и понимание, несомненно, согласится со мной, и самое печальное, что мы до сих пор не сделали ни единого шага в сторону эффективного решения проблемы, и, что еще серьезней, вынуждены были беспомощно наблюдать за гениальным тактическим ходом, заключавшимся в том, что смутьяны помогли нашим избирателям устроить, попросту говоря, заварушку, и я вам скажу, господа, что сделано это было с поистине макиавеллиевской изворотливостью, и некий кукловод, притаившись за ширмой, дергал за ниточки, в свое удовольствие манипулируя нашими марионетками, и все мы знаем, какой тягчайшей необходимостью было для нас отправлять жителей назад, но теперь мы должны приготовиться к более чем вероятному развитию событий, то есть – к новым попыткам отступления, и уже не целых семей, не крупных автомобильных караванов, но одиночек или разрозненных групп, да не по магистралям и автострадам, а по полям, в обход дорог, и господин министр обороны скажет мне, конечно, о неусыпно бдящих патрулях, об электронных датчиках, установленных вдоль границ, и, хотя я не позволю себе усомниться в действенности этих средств, скажу все же, что полного успеха можно будет достичь лишь возведением вокруг столицы по всему ее периметру непреодолимой бетонной стены, я полагаю, метров восемь высотой, снабженной опять же сенсорными датчиками и колючей проволокой по верху, и лишь тогда можно будет с уверенностью считать, что граница на замке, и если я не говорю: Муха не пролетит, то потому лишь, что мухи, надеюсь, я сделал правильные выводы из наблюдений за ними, да, так вот, мухи летают на значительно меньшей высоте, ибо так высоко им решительно нечего делать. Президент помолчал, откашлялся и завершил свою речь: Господин премьер-министр – в полном курсе дела и, вероятно, вскоре посвятит моему предложению специальное заседание кабинета, а тот, как и полагается, примет решение о том, как лучше и практичней всего реализовать эту идею, что же касается меня, то мне достаточно знать, что вы, господа, уделите этому весь свой опыт и знания. Легкий ропот, порхнувший вокруг стола, президент счел знаком сдержанного одобрения, хотя, несомненно, скорректировал бы свое мнение, если бы услышал процеженную сквозь зубы реплику министра финансов: Хорошо бы еще узнать, где взять деньги на подобное идиотство.

Подвигав, по своему обыкновению, из стороны в сторону разложенные перед ним бумаги, слово взял премьер-министр. Наш президент с присущими ему блеском и глубиной, для нас уже давно ставшими привычными, только что дал нам сжатый очерк той сложной и трудной ситуации, в которой мы пребываем, и я не стану тратить понапрасну ваше время, добавляя к этой яркой экспозиции еще какие-то подробности и детали, в лучшем случае способные лишь отчетливей выделить тени на полотне, так что в свете последних событий ограничусь тем, что скажу: нам необходимо радикально изменить нашу стратегию и обратить особое внимание, не пренебрегая, впрочем, и остальными факторами, на то, что в столице может возникнуть и развиться примиренческая атмосфера некоего социального благодушия, возникающая как реакция на тот, без сомнения, политически детерминированный и, можно утверждать с уверенностью, коварно-двусмысленный шаг, свидетелем которого в последние часы стала вся наша страна, и достаточно прочесть комментарии ведущих газет, комментарии, все до единого выдержанные в самых хвалебных тонах, а потому надо признать, во-первых, что попытки воззвать к разуму смутьянов провалились, провалились одна за другой со страшным треском, причиной чему, по моему скромному мнению, могла явиться излишняя, чрезмерная, я бы сказал, суровость предпринятых нами репрессивных мер, а во-вторых – что если мы будем упорствовать в проведении прежней стратегии, если усилим давление, а ответ будет таким же, каким был до сих пор, то есть никаким, нам поневоле придется прибегнуть к самым крайним мерам, характерным для диктатуры – к приостановке на неопределенный срок гражданских прав и свобод, ущемив тем самым права и свободы наших собственных избирателей, или принятие поправок к избирательному закону, в которых, чтобы не допустить распространения по всей стране, будут уравнены бюллетени испорченные и бюллетени чистые, белые, неиспользованные, ну и мало ли что еще можно будет придумать. Премьер-министр отпил глоток воды и продолжил: Итак, я говорю о настоятельной необходимости сменить стратегию, однако не следует думать, что вот она – разработана и готова к немедленному употреблению, надо, как говорится, дать времени время, пусть плод созреет, а дух упреет, и, сознаюсь, лично я предпочел бы, чтоб возник некий протяженный и неопределенный период, в течение которого мы извлекли бы максимальную выгоду из тех едва заметных пока признаков согласия, что вроде бы все же намечаются. Он снова помолчал, словно собираясь продолжать, но ограничился лишь словами: Прошу высказываться.

Поднял руку министр внутренних дел. Я заметил, что господин премьер-министр верит в действенность убеждения, которое наши избиратели могут применить к тем, кого он – я был просто поражен, услышав это, – считает всего лишь нашими оппонентами, и мне показалось, простите, что не учтена обратная возможность – возможность того, что приверженцы насильственных действий заразят своими преступными идеями законопослушных граждан. Вы правы, сказал премьер, я в самом деле не упомянул про эту возможность, но даже если это и так, основа не меняется, и даже если случится самое скверное и эти восемьдесят процентов белобюллетников превратятся в сто, количественные изменения не обретут никакого иного качественного влияния, кроме, разумеется, того обстоятельства, что возникнет единогласие. И что мы тогда будем делать, спросил министр обороны. Вот для того мы и собрались здесь – чтобы сообща все взвесить, проанализировать, обсудить. Все, включая предложение господина президента, поддержанное с таким воодушевлением. Предложение господина президента подразумевает столь масштабные работы, что требует вдумчивого изучения, для чего необходимо создать специальную комиссию, но сразу хочу сказать – возведение стены не только не решит ни одной нашей проблемы, но и создаст множество новых, наш глава государства знает всю степень моей лояльности и потому я не чувствую за собой морального права молчать, однако это вовсе не значит, что упомянутая комиссия не должна быть создана и начать работу в самое ближайшее время – скажем, через неделю. На лице президента отразились чувства сложные и противоречивые: Я президент, а не папа римский, молвил он, а потому не могу считаться непогрешимым, но хотел бы все же, чтобы мое предложение обсудили без проволочек. Я о том ведь и говорю, воскликнул премьер, даю слово, господин президент, что в самые сжатые сроки узнаете о результатах работы комиссии. А до тех пор, что же – ощупью брести, вслепую. Воцарилось молчание, способное затупить самое бритвенно-острое лезвие. Да, вслепую, повторил президент, не замечая всеобщей подавленности. Из глубины зала раздался спокойный голос министра культуры: Как четыре года назад. Министр обороны, став пунцовым, как от дичайшей непристойности, сказанной вслух, вознесся над столом и уставил на коллегу уличительный, то есть наказательный перст: Вы только что самым позорным образом нарушили пакт о молчании, принятый нами всеми. Насколько я знаю, никакого пакта не было, а четыре года назад я был уже довольно взрослым, но что-то не припомню, чтобы население обязывали подписать некую грамоту с обязательством нигде и никогда не произносить ни слова о том, что в течение нескольких недель все мы были слепы. Да, конечно, вмешался премьер, подписывать не подписывали, однако все мы думаем и полагаем, не считая нужным заносить наше единодушное суждение на бумагу, что ужасающее испытание, выпавшее на нашу долю, следует в целях сохранения душевного здоровья воспринимать как тяжкий кошмарный сон, а не как реальность. На людях – возможно, но не станете же вы утверждать, что в сокровенной глубине пенатов, в кругу семьи, наедине с собой или с близкими, никогда не говорите об этом. Говорю или не говорю – значения не имеет, в сокровенной глубине много чего происходит да там и остается, и – уж простите за откровенность – напоминание о трагедии, пережитой нами четыре года назад и по сию пору необъяснимой, считаю проявлением дурного вкуса, особенно странным в устах министра культуры. Дурному вкусу, господин премьер, должна быть посвящена глава в истории мировой культуры, причем будет она одной из самых пространных и сочных. Я не про это веду речь, а про другую разновидность дурновкусия, иногда называемую еще бестактностью. Господин премьер, судя по всему, придерживается того мнения, что смерть существует постольку, поскольку имеет имя, а что не удосужились мы назвать, того и нет в действительности. Я понятия не имею, как называется бесчисленное множество всякого и разного – зверей, минералов, растений, инструментов и механизмов всякого рода, вида, размера и предназначения. Однако вы знаете, что они есть, и это как-то успокаивает, не правда ли. Однако мы отвлеклись. Совершенно верно, мы удалились от нашей темы, я сказал всего лишь, что четыре года назад мы ослепли и, кажется, по сию пору не прозрели. Возмущение, охватившее членов кабинета, было всеобщим, ну, или почти, посыпались, налезая друг на друга, протестующие возгласы, высказаться захотели все присутствующие, и даже министр транспорта, который, обладая голосом редкой пронзительности, обычно старался помалкивать, дал сейчас себе волю, а голосовым связкам – работу: Прошу слова, прошу слова. Глава кабинета посмотрел на главу государства, как бы спрашивая у него совета, хотя все это было спектаклем, и, что бы ни обозначало при своем зарождении робкое движение президента, его – движение, а не президента – уничтожил энергичный взмах премьеровой руки. Принимая во внимание чрезмерную эмоциональность и взвинченный тон начинающегося обсуждения, слова я никому из господ министров не предоставлю, тем паче что господин министр культуры, сам того, быть может, не желая, удивительно точно сравнил переживаемое нами бедствие с новой формой слепоты. Я не сравнивал, господин премьер, я напомнил только, что мы были слепы и что, по всей вероятности, слепы остаемся, а всякое толкование, логически не вытекающее из первоначального тезиса, должно быть признано некорректным. Меняя слова местами, мы иногда меняем и их значение, но они, слова эти, взятые сами по себе, остаются в физическом, так сказать, смысле точно теми же, какими были, и потому. Простите, господин премьер, вынужден перебить вас, в таком случае должен со всей определенностью заявить, что ответственность и за перемену мест, и за смысл несете вы и только вы, я же тут решительно ни при чем, ни сном ни духом. Да нет, сон все же ваш, а дух пусть будет моим, так уж и быть, и это позволяет мне утверждать, что недавнее голосование выявило слепоту столь же разрушительную, как та, что обрушилась на нас четыре года назад. То ли это слепота, а то ли – прозрение, заметил министр юстиции. Что, переспросил министр внутренних дел, не веря своим ушам. Я сказал, что подобное голосование может свидетельствовать и о том, что люди, оставившие бюллетень чистым, прозрели. Как вы смеете, как не совестно на заседании кабинета произносить такие речи, это вопиющий, варварский антидемократизм, постыдились бы, министру юстиции такое не пристало, взорвался оборонный коллега вопрошаемого. Юстиция – значит правосудие, и не припомню, случалось ли мне полнее чувствовать правоту своих суждений, чем сейчас. Еще немного – и поверю, что вы тоже оставили бюллетень незаполненным, насмешливо произнес министр внутренних дел. Нет, пока нет, но на следующих выборах – непременно. Когда вызванный этим признанием ропот возмущения стал несколько утихать, вопрос премьер-министра оборвал его вовсе: Отдаете себе отчет в том, что сказали только что. Отдаю, отдаю, себе отдаю отчет, а вам – портфель министра юстиции, прошу принять мою отставку. Президент побледнел и поник, сделавшись похож на тряпку, по рассеянности забытую кем-то на спинке кресла: Вот не думал, что доживу до того, чтобы увидеть, как выглядит измена, сказал он и подумал, что фраза эта останется в истории, и уж он-то постарается, чтобы она не позабылась. Тот, кто еще недавно ведал юстицией, поднялся, отдал полупоклон по адресу президента и премьер-министра и покинул зал заседаний. Наступившую тишину нарушили внезапный стук отодвинутого стула и звучный, отчетливый, громкий голос министра культуры: Я тоже выхожу в отставку. Ах, вот как, только не говорите нам, как ваш коллега, минуту назад обуянный приступом такой похвальной искренности, что тоже в следующий раз подумаете о, попытался иронизировать глава правительства. Не думаю, что это потребуется, я уже подумал на последних. Что это значит. Это значит только то, что вы услышали сейчас. Будьте добры удалиться. Я тем и занят, господин премьер, и остановился только для того, чтобы попрощаться. Дверь открылась, дверь закрылась, за столом осталось два пустых места. Вот ведь как, воскликнул президент, мы еще не оправились от первой оплеухи – хлоп, уже вторая. Ну, что это за оплеуха, господин президент, урезонил его премьер, приход министра, уход министра – это дело такое, житейское, обыденное, можно сказать, дело, а правительство как село заседать в полном составе, так в полном же составе заседание и завершит, я возьму себе портфель министра юстиции, а культуру поручим министру общественных работ. Боюсь, я недостаточно разбираюсь в предмете, сказал тот. Разберетесь, культура ведь, как неустанно твердят нам сведущие люди, тоже – общественная работа, а потому она будет просто гореть у вас в руках. Премьер позвонил и выросшему в дверях служителю сказал: Уберите эти стулья, а кабинету: Давайте сделаем перерыв минут на пятнадцать-двадцать, а мы с его превосходительством пройдем в соседнюю комнату.

Через полчаса министры вновь расселись вокруг стола. Отсутствия двоих коллег словно и не чувствовалось. Президент вошел, неся на лице выражение озабоченности, как если бы сию минуту получил сообщение, смысл коего был за гранью его понимания. Премьер же, напротив, казался очень доволен собой. И вскоре выяснилось, почему. Когда я, начал он, обращал ваше внимание на необходимость срочно выработать новую стратегию, поскольку все действия, задуманные и предпринятые нами с начала кризиса, к успеху не привели, то никак не мог предположить даже, что идею, открывающую перед нами поистине грандиозные перспективы, выскажет тот, кого ныне уж нет средь нас, я имею в виду, как вы, наверно, поняли, нашего бывшего коллегу, министра культуры, благодаря которому подтвердилась правота старинной истины – весьма полезно изучать взгляды противника, поскольку в них можно найти то, что пригодится тебе. Министры обороны и внутренних дел возмущенно переглянулись с, как бы говоря: Не хватало нам только выслушивать похвалы по адресу предателя и изменника. Министр внутренних дел торопливо нацарапал несколько слов на клочке бумаги и перекинул записочку соседу: Чутье меня не обмануло, я с самого начала не доверял этим двоим, на что тот ответил тем же способом: Мы хотели внедриться к ним, а в итоге они к нам внедрились. Премьер тем временем продолжал пространно излагать выводы, к которым пришел благодаря загадочному высказыванию бывшего министра культуры о том, что, мол, были мы слепы вчера и сегодня тоже не прозрели. И наша ошибка, наш крупный просчет, последствия которого мы сейчас расхлебываем, заключался именно в том, что мы стремились вычеркнуть, вытравить – да нет, не из памяти, раз уж мы все так отчетливо помним события четырехлетней давности, а из нашего обихода само это слово, само понятие, как будто, по меткому выражению нашего экс-коллеги, для того, чтобы исчезла смерть, достаточно уничтожить слово, ее обозначающее. Мы, кажется, уходим от главного вопроса, заметил президент, нужны конкретные, объективные предложения, совет обязан принять важные решения. Совсем напротив, господин президент, это и есть главнейший вопрос, и это он, если не ошибаюсь, как на блюдечке поднесет нам решение проблемы, вокруг и около которой мы ходим уже столько времени. Не понимаю, куда вы клоните, сказал президент, объяснитесь, будьте добры. Ваше превосходительство, уважаемые господа министры, давайте отважимся сделать шаг вперед, сменить молчание словом, перестанем глупо и бессмысленно притворяться, будто ничего не происходит, поговорим откровенно о том, чем была наша жизнь, если, конечно, это можно было назвать жизнью, во время эпидемии слепоты, пусть газеты вспомнят об этом, пусть писатели напишут, пусть телевидение покажет кадры, снятые вскоре после того, как к нам вернулось зрение, пусть люди расскажут о бедствиях всякого рода, вынесенных четыре года назад, пусть говорят о мертвых, о пропавших без вести, о развалинах, о пожарах, о мусоре, о гниении, а потом, когда наконец будут сорваны отрепья ложной нормальности, которыми мы столько лет тщились прикрыть язву, скажем, что тогдашняя слепота вернулась к нам в новом обличье, привлечем внимание граждан параллелью меж слепотой и голосованием, согласен, сравнение это будет грубым и неточным, я первым готов признать это, и немало найдется чистоплюев, что отвергнут его, усмотрев в нем оскорбление разуму, логике и здравому смыслу, однако на многих и многих – и надеюсь, вскоре они станут подавляющим большинством – это произведет сильнейшее впечатление, и пусть они всматриваются в свое отражение в зеркале, гадая, не ослепли ли снова, не обрушилась ли на них иная слепота, еще более позорная, чем та, прежняя, не заставила ли она их свернуть с пути, не толкает ли к катастрофе, которую вызовет полный демонтаж политической системы, нечувствительно для нас носившей в самой себе, в самом своем ядре, сиречь в народном волеизъявлении, зародыш собственной гибели или, что не менее опасно, – перехода к чему-то новому и неведомому и столь отличному от всего прежнего, что мы, возросшие под сенью привычной и рутинной избирательной практики, на протяжении многих и многих поколений незаметно, исподтишка, исподволь уничтожавшей то, что принято считать едва ли не важнейшим достижением, что нам может не найтись там места. Я твердо убежден, продолжал премьер, что до стратегического изменения, в коем мы так нуждаемся, всего ничего, рукой подать, я совершенно уверен, что восстановление status quo ante [7] достижимо, но я – премьер-министр этой страны, а не уличный проходимец-шарлатан, обещающий чудеса, и заверяю вас, что в течение двадцати четырех часов мы результатов не получим, но я не сомневаюсь, что первые плоды начнут появляться не пройдет и двадцати четырех дней, да, борьба будет и долгой, и трудной, чтобы обессилить эту новоявленную чуму, свести ее на нет, потребуется немало времени и значительные усилия, причем нельзя, ах, никак нельзя забывать о проклятой головке солитера, гнездящегося здесь и там и повсюду и везде, и покуда мы не обнаружим ее в омерзительной утробе заговора, покуда не вытянем ее на белый свет, на божий суд и тысячекратно заслуженную кару, этот смертоносный паразит будет по-прежнему размножаться и подтачивать силы нации, однако последний, решительный бой выиграем мы, ныне и присно, до самого победного конца, да будет порукой этому наша с вами честь. Загремев по паркету отодвигаемыми стульями, в едином порыве поднялись присутствующие и стоя приветствовали оратора бурными рукоплесканиями. Отринувший наконец своих прежних сочленов, сеявших смуту и сомнения, кабинет министров сплотился как никогда, и на всех был один вождь, одна цель, одна воля, одна стезя. Не вставая со своего массивного кресла, в соответствии с высоким достоинством своего поста и ранга, кончиками пальцев обозначал аплодисменты президент республики, выражая тем и этим самым неудовольствие по поводу того, что в прочувствованной речи премьера не был он упомянут ни мельком, ни мимоходом. Но он не знал покуда, с кем дело имеет. Когда трескучий рукоплеск стал уже блекнуть и никнуть, премьер жестом попросил тишины и сказал так: Каждому кораблю нужен капитан, и у нашего, совершающего столь опасное плаванье, таковым должен быть и есть премьер-министр страны, но горе кораблю, и поистине плачевен и жалости достоин удел его, если нет на нем компаса, способного указать ему правый путь его в бескрайней океанской шири и невредимо провести сквозь шторма и бури, и вот, господа, такой компас, ведущий меня и мой корабль, и, вообще-то говоря, всех нас, имеется – он здесь, среди нас, это его бесценный опыт не дает нам сбиться с курса, это его мудрые советы окрыляют, а бесценный пример вдохновляет нас, и я прошу громом благодарных аплодисментов приветствовать его превосходительство господина президента нашей республики. Овация, не менее бурная, чем в первый раз, казалась нескончаемой и в самом деле не кончилась бы никогда, если бы часы, вделанные в голову не прекращавшего аплодировать премьер-министра, не сказали: Ну, хватит, довольно с него, и он должен быть доволен. Еще две минуты, чтобы подтвердить победу, и вот по истечении их президент со слезами на глазах заключил в объятия премьер-министра. Светлые, возвышенные моменты случаются и в жизни политика, сказал он вслед за тем, и голос его дрогнул от волнения, но что бы ни уготовил мне завтрашний день, клянусь вам, друзья мои, что день сегодняшний не изгладится из моей памяти никогда, он будет венцом славы в счастливые часы моей жизни и утешением – в горькие, от всей души благодарю вас, от всего сердца обнимаю. Аплодисменты.

Светлые, а также возвышенные моменты имеют один, но чрезвычайно существенный недостаток – им отпущен очень краткий срок, о чем можно было бы в силу очевидности даже и не упоминать, если бы дело не осложнялось сопутствующим неприятным обстоятельством, заключается же оно в полнейшей неопределенности того, как нам быть и что делать дальше. Впрочем, это затруднение легко сводится на нет в тех случаях, когда имеется у нас министр внутренних дел. Не успел еще кабинет снова рассесться по своим местам, не успел еще министр общественных работ и культуры утереть непрошеную слезу, как министр внутренних дел поднял руку и попросил слова. Пожалуйста, сказал премьер. Как метко выразился господин президент, бывают в жизни политика светлые и возвышенные моменты, и нам с вами выпало счастье своими глазами наблюдать два таких момента – мы слышали благодарственные слова главы нашего государства и речь нашего премьера о новой стратегии, которая была единодушно поддержана всеми присутствующими и по поводу которой я намерен высказаться – не за тем, разумеется, чтобы умерить вызванное ею восхищение, боже упаси, но для того, чтобы в меру моих скромных сил развить и расширить некоторые ее положения, так, например, наш уважаемый премьер сказал, что не следует ожидать результатов уже через двадцать четыре часа, но что он не сомневается – результаты эти появятся еще до того, как минут первые двадцать четыре дня, и я при всем моем уважении должен сказать, что ждать так долго нельзя, не такое сейчас в стране положение, мы и двадцати дней ждать не можем, и пятнадцати, и даже десяти нам не отпущено, в монолите нашей государственности образовались бреши, величественное здание ее ходит ходуном и содрогается, и в любой момент можно ждать обрушения. Может быть, предложите что-либо конкретное или так и будете руинами пугать, спросил премьер. Предложу, бесстрастно отвечал министр, как бы не замечая сарказма. Ну, в таком случае сделайте одолжение, просветите нас. Прежде всего хочу особо подчеркнуть, что не ставлю перед собой иной цели, кроме как дополнить, кое-что прибавить к тому, что было сказано и всеми одобрено, это не поправки и не критика и не стремление улучшить, а просто нечто иное, и это, надеюсь, привлечет ваше благосклонное внимание. Может быть, вы перестанете ходить вокруг и около, приступите наконец к делу и скажете, что вы предлагаете. Я, господин премьер-министр, предлагаю нанести стремительный удар с воздуха, силами наших вертолетов. Только не говорите, что решили бомбить столицу. Вот именно, бомбить, бомбить бумагами. Бумагами. Точно так, перечисляю в порядке убывания, от более важного к менее – надо сбросить на город подписанное господином президентом обращение к жителям, затем – серию кратких и высокоэффективных прокламаций, имеющих целью подготовить умы к восприятию того, что гарантированно потребует большего времени, то есть обработки общественного мнения газетами, телевидением – СМИ должны будут напомнить о тех временах, когда мы были слепы, очерки и рассказы наших писателей, и, кстати, прошу учесть, что мое ведомство располагает собственной, отлично подготовленной командой специалистов, потому что литераторам удается убеждать, насколько я понял, лишь ценой значительных усилий и на краткий срок. Задумка превосходная, перебил президент, однако я должен буду одобрить и завизировать текст либо внести в него изменения, какие сочту нужным, но в любом случае, повторяю, идея хороша, а хороша она еще и тем, что чрезвычайно правильна в политическом отношении, ибо выдвигает президента в первый ряд, на передовую, так сказать, очень, очень удачная мысль. Одобрительный шумок, возникший за столом, дал понять премьеру, что этот раунд министр внутренних дел выиграл. Что ж, так тому и быть, отдайте необходимые распоряжения, сказал он вслух, а мысленно поставил правительству очередную жирную единицу за поведение.

Успокоительной идее насчет того, что рано или поздно и скорее даже рано, чем поздно, судьба непременно сокрушит гордыню, нашлось громовое подтверждение в виде унизительного оскорбления, нанесенного министру внутренних дел, который, уверовав было, что сумел все же вырвать победу в кулачном бою с премьером, вдруг обнаружил, что его планы пошли прахом, если не куда подальше, и все из-за вмешательства небес, внезапно, в последнюю минуту сыгравших на руку противнику. Последние, равно как, впрочем, и первые выводы, сделанные самыми чуткими и вдумчивыми аналитиками, возлагали всю вину на президента республики, промедлившего с одобрением манифеста, который за его подписью должен был сбрасываться с вертолетов для укрепления морального духа горожан. Три дня, последовавшие за памятным заседанием кабинета министров, небосвод представал миру в цельнокроеном великолепии лазурного наряда, который сидел как влитой, нигде не морщил и не собирался в складки, и эта объяснявшаяся безветрием гладкость была идеальна, чтобы разбросать с поднебесья бумажки и глядеть потом, как кружатся они, и, уподобясь эльфам, танцуют в воздухе, а потом подбираются теми ли, кто проходил по улице, или же на улицу эту выскочил, влекомый желанием узнать, какие там новости или распоряжения с неба на нас упали. И три дня, таких погожих, таких гожих для исполнения этой затеи, мыкался замусоленный манускрипт туда-сюда, из президентского дворца – в министерство внутренних дел и обратно, то обогащаясь новыми положениями, то оттачиваясь в формулировках, то набирая весу в аргументах, и поверх зачеркнутых слов вписывались другие, тотчас претерпевавшие ту же злую участь, и фразы не вязались с теми, которым предшествовали, и противоречили тем, за которыми следовали, и сколько же извели чернил, сколько перемарали бумаги, и вот, значит, что это такое – муки творчества, слава богу, наконец-то узнали. На четвертый день небо, прискучив ожиданием и увидев, наверно, что внизу никак не мычат и более того – не телятся, решило задернуться с утра пораньше плотным пологом темных, грузных туч из разряда тех, что грозят дождем и угрозу свою приводят в исполнение. И в последний предполуденный час швырнуло пригоршню разрозненных капель, и заморосил, то прекращаясь, то вновь принимаясь, нудный дождичек, вопреки угрожающим тучам не суливший вроде бы ничего серьезного. Этот дождик-дождик-перестань продолжался еще часа два-три, а потом вдруг, без малейшего предупреждения, словно надоело притворяться и изображать чувства, которых нет, сменился настоящим, упорным, непрестанным, сильным, хоть и не яростным, из разряда тех, что способны лить неделю кряду и обычно приносят такую пользу сельскому хозяйству. Но не министерству внутренних дел. Даже если предположить, что командование военно-воздушными силами разрешит вертолетам подняться в воздух, что уже само по себе весьма проблематично, сбрасывать в такую погоду бумажки – это уж совсем себя не уважать, и не только потому, что народу на улицах – всего ничего, а который есть, занят по большей части стараниями вымокнуть как можно меньше, а и потому, что шлепнется президентский указ в грязь или – куда это годится – будет всосан в ненасытимую утробу водостоков, размолот в кашу автомобилями, обдающими потоками воды из-под колес, ибо истинно, истинно говорю вам – только самый пламенный поборник законности и порядка, радетель чинопочитания станет наклоняться и доставать из мерзкой жижи откровение насчет сходства, существующего меж всеобщей слепотой, что была четыре года назад, и слепотой нынешней, носящей, извините за каламбур, более избирательный характер. И горько, как же горько было министру внутренних дел в бессилии смотреть, как под предлогом безотлагательной национальной надобы премьер-министр, вырвав у президента согласование, запустил маховик СМИ, и все они, средства эти – печать, радио, телевидение – причем как дружественные, так и конкурирующие, взялись убеждать население столицы в том, что оно, к прискорбию, вновь ослепло. Когда же несколько дней спустя дождь прекратился и небеса опять оделись синевой, только благодаря настойчивому, а под конец – даже и раздраженному вмешательству президента удалось добиться исполнения хотя бы первой части программы: Дорогой мой премьер, сказал глава республики, заметьте, что я не отказываюсь и впредь не намерен отказываться от решений, принятых кабинетом министров, но тем не менее считаю нужным обратиться к народу лично. Я, господин президент, считаю это излишним, меры по разъяснению ситуации уже приняты и вскорости должны принести свои плоды. Даже если эти ваши плоды появятся уже завтра, я настаиваю, что мое обращение к народу должно предшествовать им. Завтра, как я понимаю, это все же фигура речи. Тем лучше, если фигура, но обращение над городом разбросайте. Господин президент, вы считаете, что. Я хочу вас предупредить, что если не сделаете, будете отвечать за потерю доверия личного и политического, которое некогда сразу установилось между нами. А я позволю себе напомнить, что по-прежнему обладаю абсолютным большинством в парламенте, и утрата доверия, которой вы мне угрожаете, носит чисто личный характер и политического резонанса не получит. Еще как получит, если я объявлю в парламенте, что слово президента страны было урезано премьер-министром. Господин президент, прошу вас, ведь это же неправда. Правда в той степени, чтобы произнести это в парламенте или вне его. Разбросаем сейчас манифест. Манифест и все прочее. Я хотел сказать, разбросаем сейчас манифест – докажем, что власть чрезмерно разболталась, в том смысле, что чересчур много болтает. Это по-вашему так, а по-моему – иначе. Господин президент. Если вы называете меня президентом, то, вероятно, признаете меня в качестве такового, ну и, стало быть, выполняйте мои приказы. Вы настаиваете. Настаиваю, настаиваю, и, говоря вашим языком, берегитесь, чтобы настой не вышел чересчур концентрированным, потому что мне надоело наблюдать, как вы бодаетесь с министром внутренних дел, если он вас не удовлетворяет, снимите его с должности, а не хотите или не можете, смиритесь, ибо я убежден, что если бы идея манифеста, подписанного президентом, родилась в вашей голове, вы, вероятно, нашли бы способ сообщить о ней лично. Это несправедливо, господин президент. Очень может быть, я и не отрицаю, все мы издерганы, все потеряли душевное спокойствие, вот и говорим то, чего сказать не хотим и, может быть, даже не думаем. Тогда сочтем инцидент исчерпанным. Именно так, сочтем, но чтобы завтра утром вертолеты были в воздухе. Слушаюсь, господин президент.

Если бы этого острого разговора не случилось, если бы президентский манифест и прочие летучие листки окончили свою недолгую жизнь в мусорном баке, история, которую мы рассказываем здесь, была бы совсем иной. В чем и как именно – сказать затрудняемся, но что другой – совершенно точно. И, разумеется, внимательный ко всем изгибам и излучинам нашего повествования читатель из когорты тех аналитиков, которые всему на свете надеются найти исчерпывающее объяснение, не преминет спросить, был ли диалог президента и премьер-министра вставлен сюда в последнюю минуту для исполнения давно уж обещанной смены курса или же случился он потому лишь, что судьба его такая, и возымеет последствия, которые в самом скором будущем не замедлят обнаружиться, а рассказчику просто не оставалось ничего иного, как отложить в сторонку загодя припасенную историю да проследовать этим вот новым, внезапно проложенным на его морской карте маршрутом. Полностью удовлетворить такого читателя тем или этим ответом невозможно. Разве только если рассказчик с обескураживающе-дерзкой откровенностью признает, что уверен как ни в чем и никогда, что правильно ведет эту неслыханную историю о городе, который решил воздержаться от голосования и для которого последовавший за тем яростный, но так благополучно завершившийся обмен репликами меж президентом и премьером пришелся как нельзя более кстати. А иначе трудно будет понять, зачем бросил он трудолюбиво ссученную нить повествования и пустился в отвлечения не о том, чего не было, но что могло бы быть, а наоборот – о том, что было, но чего запросто могло бы не быть. И – довольно ходить вокруг да около, ибо мы имеем в виду письмо, полученное президентом республики спустя три дня после того, как вертолеты пролились над городскими улицами, проспектами, площадями дождем разноцветных бумажек, в которых сочинители из министерства внутренних дел разъясняли более чем вероятную связь между трагической эпидемией слепоты, постигшей город четыре года назад, и нынешним электоральным безумием. Случилось так, что письмо это попало в руки некоего дотошнейшего секретаря, принадлежащего к породе тех, кто прочитывает мелкие буковки, прежде чем взяться за большие, к разряду людей, способных в завалах и залежах кое-как пригнанных друг к другу слов отыскать крохотное зернышко, которое стоит немедля начать поливать и взращивать, сознавая, что в нем-то и заключена истина. В письме же сказано было следующее: Ваше превосходительство, господин президент республики. Прочитав со всем подобающим и более чем заслуженным вниманием манифест, который вы направили гражданам страны и в первую очередь – обитателям ее столицы, в полной мере сознавая свой патриотический долг и отчетливо представляя, что кризис, в который неуклонно погружается страна, требует от всех нас ревностной, постоянной, неусыпной бдительности в отношении всех необычных явлений, что происходят или могут произойти у нас на глазах, я беру на себя смелость повергнуть на благосклонное рассмотрение вашего превосходительства некоторое количество неизвестных фактов, могущих способствовать лучшему пониманию того, какое бедствие обрушилось на нас. Я говорю это потому, что, будучи человеком обычным, верю, как и вы, господин президент, в существование некой связи между недавней гражданской слепотой, выразившейся в стремлении оставить бюллетень чистым, и той слепотой, что на несколько неизгладимых из памяти недель отделила нас от всего остального мира. Я хочу сказать, господин президент, что нынешняя слепота может быть объяснена слепотою тою, первою, а обе они – существованием, не уверен, но не исключаю, что и деятельностью, одного и того же человека. Но прежде чем продолжить, я, движимый исключительно гражданским самосознанием, в коем никому не позволю усомниться, считаю своим долгом заявить, что я – не доносчик и не ябедник, не стукач, но всего лишь служу своей отчизне, попавшей в трудные обстоятельства и не видящей впереди путеводной звезды, на свет которой сумеет она выйти к спасению. Не знаю и не могу знать, достаточно ли этого письма, чтобы возжечь этот свет, но, повторяю, долг есть долг и в этот миг чувствую себя солдатом, что делает шаг вперед из строя и добровольно вызывается выполнить некое задание, задание же это, господин президент, заключается в том, чтобы обнаружить – это слово я, говоря с кем бы то ни было на данную тему, употребляю впервые, – что четыре года назад я вместе с моей женой случайно оказался членом группы из шести человек, которые, как и очень многие другие, отчаянно старались выжить. Может показаться, что я не сообщаю вашему превосходительству ничего нового, ничего такого, что вы не познали бы сами, на собственном опыте, однако никто на свете не знает, что один член этой группы не потерял зрение, и человек этот был женой доктора-офтальмолога, ослепшего, как и все мы. В те дни мы торжественно поклялись друг другу, что никогда не будем говорить об этом, она заявляла, что не хочет, чтобы на нее смотрели как на диковину, как на феномен, чтобы подвергали ее исследованиям, и теперь, когда зрение вернулось ко всем, это чудо правильней было бы предать забвению, сделав вид, что ничего вообще не было. Я был верен этой клятве до сегодняшнего дня, но больше молчать не могу. Господин президент, поверьте, я счел бы оскорбительным, если бы мое письмо было расценено как донос, хотя по сути оно доносом и является, поскольку – и этого вы тоже пока не знаете – произошедшее на днях убийство было совершено тем самым человеком, о котором я говорю, но это – дело правосудия, я же всего лишь исполняю свой патриотический долг, прося обратить самое пристальное внимание на обстоятельство, которое до сих пор держалось в тайне и которое может, вероятно, объяснить причины безжалостной атаки на нашу политическую систему, ибо – смиренно позволю себе привести здесь ваши слова, господин президент, – эта новая слепота поразила самые основы демократического устройства, повредила им так, как никогда не могла повредить ни одна тоталитарная система. Излишне говорить, ваше превосходительство, что я полностью отдаюсь в ваше распоряжение – ваше или того ведомства, которому вам благоугодно будет отдать приказ начать расследование с тем, чтобы расширить, развить и углубить сведения, содержащиеся в настоящем письме. Клянусь вам, что не испытываю никакой неприязни к человеку, упомянутому в нем, но интересы отчизны, получившей в вашем, ваше превосходительство, лице наидостойнейшего представителя, суть единственный закон, коим я руководствуюсь и коему подчиняюсь с бестрепетным спокойствием того, кто знает, что исполнил свой долг. Примите, ваше превосходительство, и проч. Следовала подпись, а внизу слева – полные имя и фамилия отправителя, телефон, адреса почтовый и электронный, номер и серия паспорта.

Президент медленно положил листок на стол и, помолчав немного, спросил у начальника канцелярии: Кто еще знает об этом. Никто, кроме секретаря, который распечатал и зарегистрировал письмо. Надежный человек. Думаю, господин президент, ему можно доверять, он член партии, но в любом случае можно будет уведомить его, что малейшая нескромность с его стороны обойдется ему очень дорого, и с вашего позволения это предупреждение следует сделать не откладывая. Кому следует, мне. Нет, что вы, господин президент, полиции, вызвать его в центральное управление, а там какой-нибудь зверовидный следователь заведет его в кабинет для допросов и нагонит на него страху. Не сомневаюсь, что результаты будут самые впечатляющие, но предвижу одну сложность. Какую же, господин президент. Когда еще дойдет дело до полиции, а за эти несколько дней он может распустить язык, рассказать жене, приятелям, а то и, не приведи господь, журналистам, и хороши мы тогда будем. Вы совершенно правы, господин президент, откладывать не стоит, надо тотчас же шепнуть словечко начальнику полиции, если вам угодно, я с удовольствием займусь этим лично. Я правильно понимаю, что вы желаете устроить короткое замыкание в бюрократической сети, действовать через голову премьера. Никогда бы не решился на такое, не будь дело столь серьезным. Дорогой мой, на этом свете – а другого, кажется, и нет – все тайное когда-нибудь становится явным, и я верю вам, что этот секретарь – надежный человек, но не могу сказать того же о начальнике полиции, да еще вообразите, что будет, если он столкнется с министром внутренних дел, а что, ничего невероятного, даже наоборот – вполне возможное дело, и какой выйдет из всего этого шум, и министр внутренних дел потребует отчета с премьер-министра, раз уж нельзя с меня, а премьер захочет узнать, не вторгаюсь ли я в его компетенцию, нет ли тут покушения на его прерогативы, и дело вмиг получит огласку, и что прикажете тогда держать в тайне. Не могу в очередной раз не признать вашу правоту, господин президент, но что же нам сейчас делать. Доставьте-ка мне его сюда. Секретаря. Ну да, человека, ознакомившегося с содержанием письма. Сейчас. Сейчас, потому что через час уже может быть поздно. Начальник канцелярии снял трубку телефона и распорядился: Немедленно, рысью – к его превосходительству. Обычный путь по коридорам и приемным занимал не меньше пяти минут, но на этот раз вызванный вырос в дверях на исходе третьей. Он запыхался, и ноги у него дрожали. Чего было нестись как на пожар, молвил с добродушной улыбкой президент. Господин начальник канцелярии приказал как можно скорее, едва переводя дух выговорил тот. Ну ладно, я вас вызвал по поводу вот этого письма. Да, господин президент. Вы ведь, надо полагать, прочли его. Точно так. И помните, о чем там шла речь. Более или менее, господин президент. Нет уж, со мной, пожалуйста, от формул такого рода будьте добры воздержаться, а отвечайте прямо. Помню, господин президент, помню так ясно, словно только что его прочитал. И как считаете – можете вы поднапрячься и постараться забыть его содержание. Смогу, господин президент. Не спешите, подумайте хорошенько, ибо постараться забыть и забыть – это не одно и то же. Так точно, господин президент, не одно. Стало быть, одного старания мало, потребуется еще что-то. Готов дать честное слово. Я уж было хотел повторить свою просьбу воздерживаться от таких оборотов, но лучше спрошу вас – какой реальный смысл влагаете вы в данном конкретном случае в романтическое понятие честное слово, что это значит. Это значит, господин президент, что я торжественно обещаю нигде и никогда, никому ни при каких обстоятельствах не открывать содержание этого письма. Вы женаты. Женат. Я вас вот о чем спрошу. Готов ответить. Полагаю, что хотя бы жене – и ей одной – вы о письме все же рассказали, то есть предали наше дело, огласке предали, я хочу сказать. Нет, господин президент, предавать огласке – значит делать всеобщим достоянием. Что ж, с одобрением могу заметить, что словари вам не чужды. Я и родной жене бы не выдал. Хотите сказать, что ничего ей не рассказали. Никому ничего, господин президент. Честное слово. Простите, господин президент, да ведь я только что. Ах, простите, запамятовал, что вы уже, если это опять изгладится из моей памяти, господин начальник канцелярии возьмет на себя труд напомнить. Слушаюсь, господин президент, в унисон прозвучали два голоса. Президент несколько мгновений молчал, а потом осведомился: Вот предположим, я захочу узнать, что вы написали в графе краткое содержание, можете ли вы избавить меня от вставания с кресла и сказать, что там значится. Одно-единственное слово, господин президент. Могучие надо иметь способности к синтезу, чтобы вместить в одно слово столь пространное письмо, и что же это за слово. Прошение, господин президент. Что-что. Прошение. И все. И все. Но ведь так невозможно понять, о чем это письмо. Вот и я так подумал, никто ничего не заподозрит, ибо слово прошение годится для чего угодно. Президент удовлетворенно откинулся на спинку кресла и улыбкой продемонстрировал сообразительному секретарю все свои зубы: С этого бы и начинали, и можно было бы тогда не брать с вас честное слово. Береженого, господин президент, бог бережет. Хорошо, очень хорошо, но время от времени просматривайте запись, мало ли что, вдруг кому-то придет в голову приписать еще что-нибудь к слову прошение, а пока можете идти. Слушаюсь, господин президент. Когда дверь за секретарем закрылась, начальник канцелярии сказал: Я, надо признать, не ожидал от него такой инициативы, думаю, сейчас он как нельзя лучше доказал нам обоим, что вполне может оправдать наше доверие. Ваше, может, и может, а мое – нет. Но я думал. И правильно делали, дорогой мой, но – не в том направлении, ибо людей следует делить не по признаку умный – дурак, а по признаку умный – чересчур умный, потому что с дураками мы делаем, что захотим, умных приходится использовать в своих интересах, тогда как чересчур умные, даже если они на нашей стороне, представляют собой постоянную опасность, и самое забавное – в том, что хотя всеми своими действиями они беспрестанно доказывают, что очень опасны, мы на эти предупреждения не обращаем внимания, а потом смиренно принимаем последствия. То есть, вы хотите сказать, господин президент. Я хочу сказать, что наш благоразумный и осмотрительный секретарь, этот эквилибрист, способный превратить в обычное прошение столь тревожное письмо, очень скоро будет вызван в полицию, где ему дадут острастку, о необходимости которой мы с вами недавно толковали, и не он ли сам пять минут назад сказал, не подозревая, впрочем, до какой степени он прав, что береженого бог бережет. Вы как всегда правы, господин президент, вы поразительно дальновидны. Да, но как политик совершил величайшую в жизни ошибку, когда позволил усадить себя в это кресло, потому что вовремя не понял, что к подлокотникам его привинчены кандалы. Это следствие того, что у нас – не президентская республика. Именно так, и потому мне позволено чуть больше, чем перерезать ленточки и лобызать детишек. А сейчас к вам пришла козырная карта. В тот самый миг, как я передам это письмо премьеру, будет эта карта бита, а я сделаюсь просто почтальоном. А в тот самый миг, когда он вручит его министру внутренних дел, это уже будет просто дело полиции, а полиция замкнет цепь. Вы многому, я смотрю, научились. У меня была хорошая школа. А знаете что. Я весь внимание, господин президент. Не будем трогать этого бедолагу, я ведь и сам, когда приду домой или ночью, под одеялом, жене расскажу, что там, в письме этом, да и вы, дражайший мой начальник канцелярии, не утерпите наверняка, и ваша жена поглядит на вас с восхищением, вот, мол, возлюбленный супруг мой причастен к государственным тайнам и к сетям, что плетет держава [8] , он пьет из этой чаши, он без противогаза дышит смрадом, который источают сточные канавы власти. Господин президент, я попросил бы. Да не обижайтесь, думаю, что я еще не самый скверный, найдутся и похуже меня, но временами, когда сознаю, что этого далеко не достаточно, душа болит так, что и передать нельзя. Господин президент, я держу и буду держать язык за зубами. Я тоже, но иногда вдруг представляю, что будет с нашим миром, если все вдруг откроют рты и не закроют их, пока. Пока – что, господин президент. Нет, так, ничего, оставьте меня одного.

Часу не прошло, а премьер-министр, срочно вызванный во дворец, уже входил в кабинет главы государства. Президент знаком предложил ему присесть и протянул письмо: Вот прочтите и скажите, что вы об этом думаете. Премьер устроился в кресле и начал читать. Дойдя примерно до середины, он вскинул голову с видом человека, едва понимающего смысл того, что ему сказали, а затем, больше не прерываясь и не совершая никаких мимических ухищрений, продолжил и завершил чтение. Благонамеренный патриот, сказал он, и одновременно – негодяй. Почему негодяй, осведомился президент. Если изложенное здесь соответствует действительности, если эта женщина и вправду существует, и в самом деле не ослепла четыре года назад, и помогала шести остальным, то нельзя исключить, что автор ей обязан жизнью, и как знать, если бы моим родителям в те дни посчастливилось встретить ее, они сейчас были бы живы. В письме сказано, что она убила кого-то. Господин президент, никто в точности не может сказать, сколько народу погибло в те дни, просто сочли, что все стали жертвами катастроф или скончались от естественных причин, и вопрос, так сказать, похоронили и могильным камнем привалили. И самый тяжелый камень можно откатить в случае надобности. Да, разумеется, можно, однако мне кажется, этот камень лучше бы не трогать, тем более что свидетелей убийства нет, а если и были, то – слепыми среди слепых, и было бы просто вопиющей бессмыслицей притянуть эту женщину к суду за преступление, события коего не установлено и состава коего не имеется. Автор письма утверждает, что она совершила убийство. Да, но не говорит, что был его очевидцем, и, кроме того, господин президент, еще раз заявляю вам, этот человек – негодяй. Нам не стоило бы оперировать категориями морали. Знаю, господин президент, но все же иногда трудно сдержаться. Президент взял письмо, оглядел его так, словно видел впервые, и спросил: Что намерены делать. Моя бы воля, я бы вообще ничего не стал делать, отвечал премьер, тут и ухватиться-то не за что. Вы, надеюсь, заметили, что автор намекает на некую связь между тем, что эта женщина осталась зрячей, и этим массовым вбросом незаполненных бюллетеней, с которого и начались все наши неприятности. Господин президент, порой мы с вами не можем прийти к согласию. Это естественно. Да, это естественно, и было бы так же естественно, если бы вы с вашим умом и здравомыслием, столь уважаемыми мной, не усматривали связи меж тем, что некая женщина не ослепла четыре года назад, и тем, что несколько сотен тысяч людей, никогда даже и не слышавших про нее, на неких выборах проголосовали так, а не иначе. Вот как. Именно так, господин президент, и никак иначе, и мой вам совет – сдать это письмо в архив, причем в тот его раздел, где хранятся письма от душевнобольных, дело предать забвению и продолжать поиски выхода из положения, выхода реального, а не навязанного каким-то идиотом. Похоже, вы правы, я как-то слишком уж всерьез воспринял эти нелепицы и вас заставил на них время тратить, сюда вот вас вызвал. Не беспокойтесь, господин президент, потерю времени, если она и была, мне с лихвой компенсировала радость от того, что мы пришли к согласию. И меня это радует, спасибо вам. Ну, что же, не стану мешать вашей работе и займусь своей. Президент собирался уж было протянуть ему руку, как вдруг резко грянул телефон. Он поднял трубку и услышал голос секретарши: Господин президент, министр внутренних дел на проводе. Соедините. Разговор вышел довольно долгим, президент молча слушал, и чем больше времени проходило, тем больше менялось его лицо, несколько раз он пробормотал: Да, – один раз: Это требует рассмотрения, – и завершил беседу: Поговорите об этом с премьер-министром. Дал отбой и сказал: Министр внутренних дел. Что же хотел этот милейший человек. Сообщал, что получил письмо аналогичного содержания и распорядился начать расследование. Скверная новость. Я сказал, чтобы он связался с вами. Да, я слышал, но от этого она лучше не становится. Почему. Я достаточно хорошо знаю министра внутренних дел – а мало кто знает его лучше, – чтобы утверждать со всей уверенностью, что сейчас он уже связался с начальником полиции. Остановите его. Попробую, но, боюсь, ничего не выйдет. Употребите власть. Чтобы меня обвинили в том, что я препятствую расследованию деяний, наносящих ущерб безопасности государства, тем паче теперь, когда государству грозит опасность, вы этого хотите, господин президент, спросил премьер и добавил: Вы же первый лишите меня своей поддержки, и согласие, к которому мы пришли, уже сейчас – не больше чем иллюзия, раз ни на что не годно. Президент кивнул и, помолчав, добавил: Кстати, по поводу этого письма мой начальник канцелярии бросил пять минут назад очень многозначительную фразу. И что же он сказал. Сказал, что полиция – последнее звено в электрической цепи. Могу лишь поздравить ваше превосходительство, у вашей канцелярии – хороший начальник, только стоит все же предупредить его, что некоторые истины изрекать вслух не следует. Здесь хорошая звукоизоляция. Но это вовсе не значит, что где-нибудь не спрятан микрофон. Я распоряжусь, чтобы проверили. Как бы то ни было, если найдут, умоляю, поверьте, что установлены они были не по моему приказу. Очень остроумно. Но грустно. Сожалею, мой дорогой, что обстоятельства загнали вас в такое безвыходное положение. Да нет, выход наверняка найдется, но сейчас я его не вижу, но и назад повернуть невозможно. Президент проводил премьера до дверей: Странно, сказал он, что этот человек не написал и вам тоже. Да написал наверняка, просто ваши канцелярии работают лучше моей. И это тоже остроумно. Только еще грустней.