Проблема «бессознательного»
Шрифт:
Мы остановились на конвергенции импульсных потоков и дифференцированной откликаемости нейронов коры и ретикулярной формации потому, что эти явления играют совершенно особую роль при раскрытии отношений между мозговыми функциями и их мозговым субстратом, в частности при истолковании проблемы нервных механизмов неосознаваемых форм высшей нервной деятельности.
Не подлежит сомнению, что мы еще плохо понимаем закономерности, а тем более физиологический смысл полисенсорности нейронов. Fessard были, например, отмечены [98, стр. 154] черты сходства и синхронность изменений потенциалов, вызываемых двумя гетеротопными соматическими раздражителями в нейроне медиального ядра таламуса и в нейроне коры. Это дало повод предположить существование какой-то специальной проекционной связи полисенсорных структур, механизм которой пока, однако, совершенно неясен. Можно далее допустить, что конвергенция разнородных возбуждений на один и тот же нейрон имеет особое значение для осуществления разнообразных проявлений «ассоциативного» процесса. Но так ли это в действительности, сказать с уверенностью, конечно, нельзя. Тем не менее сам не вызывающий сегодня сомнений факт существования полисенсорных нейронов в различных корковых и стволовых формациях позволяет высказать по поводу особенностей локализации мозговых функций некоторые дополнительные предположения.
Дифференцированная откликаемость полисенсорных нейронов на различные виды стимуляции при массовой представленности этих структур в центральной нервной системе заставляет, конечно, сразу же отказаться от мысли о том, что для каждого из таких нейронов существует своя особая, жестко детерминированная система связей с каждым из невообразимого множества потенциально соединимых с ним рецепторов [42] . Альтернативой является, однако, только схема нейронной сети, включающей достаточно большое количество узлов переключения импульсных потоков.
42
Можно было бы математически доказать. пак однажды полушутливо сказал Н. А. Бернштейн, что такая жесткая, cвepxгpoмоздкая, до абсурда неэкономная и уязвимая коммуникционная система, состоящая из множества линейных функционально-специализированных нейронных трактов (т. е. неперекрещивающихся путей, каждый из которых был бы предназначен для проведения возбуждений, провоцируемых раздражениями только определенной модальности), должна была бы обладать объемом, далеко превосходящим вместимости полостей черепа и позвоночника.
В такой сети гетерогенные импульсы могут распространяться в разные моменты времени как по различным, так и по одним и тем же нейронным трактам (т.е. в ней в значительной степени снимается функциональная специфичность нейронных цепочек, наблюдаемая как ведущий принцип на более периферических уровнях нервной системы). Благодаря этому для каждого из разрядов возбуждения в подобной сети создается множество потенциально доступных трасс распространения к нужной конечной точке. Это обстоятельство должно придавать процессам распространения импульсов по нервному субстрату и закономерностям этого распространения очень специфические черты.
Исследованиями тонких деталей строения популяций нейронов было неоднократно показано [22], что особенности конкретной структуры нейропиля зависят от факторов двоякого порядка. Общая схема строения нервной сети прежде всего, конечно, детерминирована генетически. По мере того, однако, как мы переходим от этой общей схемы к деталям организации нервных связей, все более нарастает удельный вес «случайных» моментов, т.е. индивидуальных вариаций роста и распределения нейронных ветвлений и синапсов, которые отражают непредусмотримые заранее влияния внутренней и внешней среды, действовавшие неизбежно уже с самых ранних фаз эмбриогенеза.
Эта характерная особенность строения нейронных сетей является частным случаем выражения значительно более общей биологической закономерности, на которую было указано Н. А. Бернштейном [90, стр. 299—322]. Эта закономерность заключается в предельной «неуступчивости» организма в отношении основных, «существенных» особенностей его строения при, наоборот, предельной «уступчивости» в отношении особенностей «несущественных», которые поэтому всегда неповторимо индивидуальны и предельно вариативны [43] . В случае нейронной сети подобное сочетание в ее строении генетически закрепленных и «случайных» отношений приобретает совершенно особый физиологический смысл, выявляя функциональные принципы, определяющие распространение возбуждений по этой сети.
43
Примером этой универсальности может явиться хотя бы тот факт, что любые два лепестка на стебле растения неизменно сходны между собой по основным, т.е. видовым, признакам: и в то же время никогда не представляют собой точной структурной копии друг друга (не взаимно-конгруэнтны).
Легко понять (см. §67), что в системе, состоящей из связей функционально-жесткого, не статистически детерминированного типа, малейший элемент случайности в распределении ветвлений и контактов должен стать грозным источником непоправимых функциональных расстройств. В то же время неизбежные элементы «случайности» в структурировании дендритов и аксонов не могут быть препятствием для нормального функционирования стохастически организованной нервной сети, т.е. субстрата, в котором движения импульсных потоков подчиняются не жестким алгоритмам, а вероятностной детерминации, гибким правилам «предпочтения» и который поэтому по особенностям своей внутренней организации в значительной степени приближается к классу моделей, обозначаемых Rosenblatt как генотипные.
Благодаря множественности существующих в подобной сети потенциально возможных путей следования импульсных потоков, огромному количеству нейронных контактов и ветвлений в силу вступают статистические закономерности распределения возможных вариантов распространения возбуждений. И эти закономерности обеспечивают существование особо важных для нормальной работы мозга взаимоотношений между нейронами, вытекающих из закона больших чисел и теории вероятности.
Изложенные выше представления об особенностях нейродинамики возбуждений в нервной сети, отражающие большой опыт, накопленный за последние годы электрофизиологией, глубоко проникли в современную неврологию. Они привели постепенно к той же по существу общей схеме функциональной организации мозга, к тому же представлению о характере межцентральных нервных связей, к которому приводит и «генотипное» моделирование мозговых функций. Это сближение двух больших, во многом независимо друг от друга развивавшихся направлений очень показательно и уже само по себе является аргументом в пользу адекватности каждого из обоих этих подходов. Оно нашло дальнейшее развитие в ряде исследований, в которых вопросы теории нейронных сетей разрабатывались с тенденцией максимального приближения к общему плану строения ик формам ветвления реальных мозговых путей (Fessard [243], М. Scheibel и F. Scheibel [236]). В этих исследованиях было, например, показано, что определенные системы нейронных ветвлений должны, по-видимому, способствовать синхронизации распространяющихся возбуждений, что другой тип строения и взаимного расположения путей должен, напротив, вызывать эффекты контрастирования (нарастания различий) между особенностями разных импульсных потоков, что третий тип должен оказывать усиливающее влияние на характеристики импульсов, противодействуя тем самым тенденции к торможению и затуханию ритмической активности, что четвертый тип (реверберационные нейронные цепи Lorente-de-No и Forbs) должен быть ответственным, как это уже давно предполагалось, за поддержание каких-то длительно существующих (следовых?) функциональных состояний нейронов и т.д.
Непосредственно примыкающим к этому кругу исканий является направление, о котором мы уже однажды упомянули, так называемый гистономический анализ. Этим направлением делается попытка расширить на основе сочетания электрофизиологических и оптических методов представления о математически формализуемых закономерностях строения и взаимного расположения клеток в реальном нейропиле (Sholl [246], Bok [115]), с целью последующего использования этих данных в аспекте «генотипного» моделирования.
В какой, однако, степени вопросы, которые занимали нас на предыдущих страницах (теория искусственных нейронных сетей, «генотипное» моделирование нервных процессов, представления о стохастической природе межцентральных нервных связей и т. п.), имеют отношение к теории неосознаваемых форм высшей нервной деятельности? Такой вопрос может возникнуть у многих.
Характеризуя постановку проблемы «бессознательного» в старой психологической литературе, мы неоднократно обращали внимание на веский довод, который приводили в конце прошлого и в начале текущего веков сторонники реальности «бессознательного». Этот довод заключался в том, что психологический анализ нередко выявляет существование «логической работы» мозга, несмотря на то, что эта работа протекает без ее осознания (по крайней мере, без осознания в фазе еще не завершившегося ее развития). Переводя эту мысль наших во многом очень дальновидных предшественников на более современный язык, можно сказать, что иногда «бессознательное» дает о себе знать благодаря тому, что оно способно перерабатывать полученную информацию, хотя процесс этой переработки ускользает от контроля сознания. «Бессознательное» выступает в данном случае как термин, означающий только очень своеобразную форму обычной гностической активности мозга [44] .
44
В качестве примера доводов, которыми обосновывали в XIX веке представление о неосознаваемой «логической работе» мозга и о роли этой работы в художественном и научном творчестве, мы приводим интересный отрывок из письма Моцарта. В этом письме Моцарт старается разъяснить, как возникают у него музыкальные образы, причем он подчеркивает завершенность этих образов в момент их осознания. Процесс же постепенного формирования этих образов, который также, очевидно, в каком-то виде должен неизменно иметь место, остается, по словам Моцарта, полностью скрытым от eгo сознания [168. стр. 241-242].
«А теперь я подхожу к самому трудному вопросу в Вашем письме, ответ на который я совсем бы исключил, поскольку недостаточно владею пером. Но я хочу все-таки попробовать, пусть это заставит Вас немногo посмеяться. Каков мой способ писать и отрабатывать крупные и еще сырые произведения?
Я действительно не могу сказать об этом больше, чем скажу далее, потому что я сам не знаю ничего больше и не могу узнать.
Если я себя хорошо чувствую и нахожусь в хорошем настроении, как бывает нередко во время поездки или когда гуляешь в хорошем настроении, или ночью, когда не хочется спать, то мысли приходят ко мне часто наплывом. Откуда и как, этого я не знаю и не могу ничего сделать, чтобы узнать. Те из них, которые мне нравятся, я удерживаю в памяти и тихонько напеваю их про себя, как мне, по крайней мере, говорят другие. Если я их удерживаю прочно, то мне скоро приходит в голову, как можно использовать такой-то отрывок, чтобы изготовить из него какое-то блюдо в соответствии с контрапунктом, со звучанием различных инструментов и т.д.
Этот процесс меня глубоко волнует, если только мне при этом не мешают. Переживание все растет, я eгo развиваю и делаю более ясным, так что оно складывается у меня в голове почти в гoтовом виде, даже если приобретает большие размеры. Я могу eгo потом мысленно сразу обозреть, как прекрасную картину или красивого человека, и не последовательно, по частям, как это будет в дальнейшем, когда eгo воспроизводишь мысленно, а как единое целое, сразу. Вот это настоящий пир! Все это находишь и творишь, как в чудесном сновидении. Восприятие вceгo музыкального произведения как целого - это самое прекрасное. То, что создалось таким образом, я нелегко забываю, и это, возможно, лучший дар, который я получил от господа. Когда я потом перехожу к письму, то я извлекаю из кладовой моего мозга то, что было ранее, как я описал, в нее вложено. Поэтому все довольно быстро изливается на бумагу. Произведение, повторяю, уже, собственно говоря,готово и редко отличается от того, каким оно сложилось в голове. Поэтому мне могут, когда я пишу, мешать, ходить вокруг меня я все равно буду писать. Но каким образом мои произведения приобретают именно моцартовские образ и характер, а не выполняются в манере кого-нибудь другого? Да так же точно, как мой нос стал большим и выгнутым, приобретя моцартовскую форму, а не такую, как у дрyгих людей. Потому что я не связываю это с какими-то особенностями, я и свои-то не смог бы подробно описать. Хотя, с другой стороны, вполне естественно, что люди, которые имеют определенный облик, различаются между собой как внешне, так и внутренне. По крайней мере, я знаю, что я также мало придал себе первое, как и второе.
На этом Вы меня освободите, дорогой друг, навсегда и навечно и верьте мне, что я обрываю ни по какой иной причине, кроме той, что я больше ничего не знаю. Вы, ученый, не представляете себе, до чего мне все это трудно».
В этом отрывке очень ярко отражена неосознаваемость значительной, по-видимому, части той работы, которую мозг совершает, создавая новые музыкальные образы. Возможно, что мы имеем при этом дело с процессом, который отличается в определенных отношениях от неосознаваемой логической переработки информации (Г. В. Воронин), но в любом случае здесь отчетливо выступает тот фундаментальный факт, что осознаваемые мыслительные процессы оказываются неизменно сдвинутыми к завершающим фазам мыслительной деятельности.
Мы уже отметили выше, что все охарактеризованное нами развитие нейрокибернетических и нейрофизиологических представлений, все направление монотипного и генотипного моделирования мозговых функций ориентированно на то, чтобы сделать более понятным, каким образом топологические особенности нервного субстрата, выражающиеся в специфических особенностях строения нейронных сетей, при вероятностно-детерминированном характере взаимосвязей между нервными элементами могут дать материальным структурам, определенным образом связанным с внешним миром, возможность получать и перерабатывать информацию об этом мире. Мы обратили также особое внимание на то обстоятельство (в интересующем нас аспекте этот момент является главным), что в числе факторов, которые регулируют процесс усвоения информации, категория «сознания» нейрокибернетическими концепциями почти никогда не включается.