Чтение онлайн

Они называли себя дворянами, потомками первых конкистадоров. Поэтому семья Иньигес – и особенно старший брат – олицетворяла собой тип тропической семьи, владельца имений и негров, не имеющего ни культуры, ни каких-либо знаний о жизни, кроме той, что разворачивалась в их поместье.

Из-за боевых качеств и характера своего второго сына, Сальвадора, вдова назначила его главой семьи, которого приняли все, даже Пабло, который был намного старше его.

Этот юноша, которому едва исполнилось двадцать два года, высокий и элегантный, как все Иньигуэсы, с бледным цветом лица и маленькой головой, олицетворял собой ненасытного лунь, чье понимание денег и людей определялось этим афоризмом, однажды, когда в его присутствии какой-то его поступок назвали дурным именем:

– Честь – для семьи", – бесстрастно ответил он, продолжая свою шахматную партию.

Он почти никогда не ошибался в своих планах, благодаря своему душевному хладнокровию. Говорили, что он был тираном во главе своей семьи. Он был очень сердечен с плантаторами йербы в округе и даже с теми, кто был близок к его касте, такими как мировые судьи, комиссары и боулеры – все люди, которые однажды могли быть ему полезны. Но безжалостный и беспощадный харцер появлялся, как только его просили сделать что-то, что могло повлиять на его кошелек или его заведения. Те, кто пытался поначалу, навсегда теряли надежду.

Моран никогда не оказывался в подобной ситуации; и то ли из-за своего образа жизни, то ли из уважения к его культуре – роковой империи даже в глубине джунглей – Сальвадор испытывал к Морану особую привязанность, на которую тот отвечал взаимностью с необходимыми оговорками.

В условиях, далеких от цивилизации, люди с характером начинают ценить друг друга. Так было с Сальвадором и Мораном, хотя оба знали, какая пропасть разверзнется между ними при малейшем столкновении. Но на первобытных границах тяжелая работа и ночной зной побуждают душу к примирению.

Присутствие Морана в баре было желанным для всех. Его мастерство и рассудительность ценились, но в чакоте, куда он охотно входил, между Мораном и ивирароми всегда существовала непреодолимая пропасть, которую они уважали, тем более что они чувствовали такую же пропасть между Мораном и семейством Иньигес, несмотря на все его любезности и любезности.

На дружбу Сальвадора – и всей семьи – с Мораном не в последнюю очередь повлияли знания, которые он приобрел за три года постоянных наблюдений и опытов по выращиванию мате. Любой человек, держа в руках заостренную лопату и мотыгу, за три года узнает о сельском хозяйстве больше, чем могут научить сотни текстов с диаграммами о прорастании семян с точностью до 1/1000 миллиметра. Если добавить к этому дикое обоняние Морана и искру воображения, чтобы увидеть, что происходит под землей, вы поймете, какую прибыль, без видимой видимости, мог бы получить молодой Иньигес от своего приезда.

– Я написал ему на его адрес в Буэнос-Айресе, – сказал он Морану, – но не получил ни строчки в ответ.....

– Да, в те дни все было очень плохо, – ответил он. Но это не мешает, – добавил он примирительно, – быть очень рад его видеть.

– Как поживаешь, Моран? Нам еще предстоит сыграть несколько хороших шахматных партий. Где твоя трава? Мне сказали, что ты от нее отказался.

– Немного, не много…

– Правда ли, что с тех пор, как вы уехали, он не хочет, чтобы на его поле работали мачете или мотыги?

– Это правда.

– Я бы хотел увидеть результат – вы согласны, чтобы мы пришли и посмотрели на вашу траву завтра?

– Очень хорошо; вот как я это понимаю, – заключил Моран, добавив про себя: – Теперь я понимаю, почему ты собирался приветствовать меня позавчера.....

Люди в баре не были необычными людьми; но один знал о сахарном тростнике, другой – о местных пчелах, третий – об охоте в буше, третий – о гуабиробас: все специалисты в вещах, которые интересовали Морана, чья главная заслуга в этих беседах заключалась в глубоком и искреннем внимании к собеседнику, которое заканчивалось тем, что он открывал ему коренной заповедник своих друзей.

Много играли в шахматы, передавали анекдоты. Но постоянной темой, заботой и страстью страны было выращивание мате, с которым каждый был связан в большей или меньшей степени.

На следующий день после полудня Сальвадор галопом поскакал к Морану, и они оба отправились пешком, чтобы посмотреть на ербала, утонувшего в непролазном подлеске.

Сальвадор осмотрел все, отмахнулся от сорняков, скрывавших стволы, и спросил Морана, доволен ли он своим методом.

– Это зависит от обстоятельств, – сказал Моран. Вы торопитесь получить урожай от своих растений, а я – нет.

– Но даже если вы не торопитесь, – заметил Сальвадор, – есть только один способ позаботиться о растениях – очистить их от сорняков.

– Кто знает. Быстрый рост в детстве не всегда является симптомом здоровой и долгой жизни", – заключил Моран, бросив взгляд на свою плантацию.

Сальвадор не возражал, как это всегда бывало, когда Моран так подходил к ведению хозяйства. Он не верил тому, что говорил Моран, это само собой разумеется; но он также не считал свой день потерянным, потому что слышал его и видел его ербала.

Они вернулись.

Мы ждем его дома, – сказал Сальвадор, прощаясь. Мама очень хочет его увидеть.

– Это правда, что Пабло возвращается из Лимы женатым? Я слышал, как об этом говорили вчера вечером, – спросил Моран, не отвечая прямо на приглашение Сальвадора.

– Да, мы ждем его в конце июля. Значит, он придет завтра? Мама хочет, чтобы он поужинал с нами.

– Я пойду, – сказал Моран через мгновение. И после еще одной паузы:

– Я бы хотел провести некоторое время, никого не видя… Я обязательно приду. Они всегда едят поздно?

– Да, но когда бы я ни поехал, это доставит большое удовольствие матери и девочкам. Тогда до свидания, Моран.

– До завтра", – ответил Моран и медленно пошел вверх по холму, скрестив мачете за спиной.

Воспоминание о сеньоре Иньигес вряд ли было приятным для Морана. Он чувствовал ее рядом с собой и без более близкого общения с ней в самые тяжелые моменты своей жизни, когда мать Сальвадора присутствовала, ухаживала и наблюдала за агонией его жены в течение целого дня.

Моран почти ничего не помнил о том дне. Последние часы он провел, сидя на земле, на фоне дерева, в пределах видимости солнца и вечно освещенных аспектов, но с душой в мире жестокого кошмара.

Сеньора Иньигес распорядилась, чтобы дом и тело были преданы земле. Моран запомнил только то, что на просьбу госпожи поставить над трупом распятие он ответил "нет".

Горечь скорби, как пятно, излучается на всех, кто видел, как она изливается. Отсюда и сопротивление Морана приглашению Сальвадора. Хорошо видно, однако, – сказал себе Моран по возвращении домой, – преданность дамы в таких обстоятельствах доказывает ее доброе сердце.

И он пообещал себе, что на следующий день охотно пойдет к Иньигуэсам.