Чтение онлайн

— Здравствуйте, Р’хас Рехарт, — официально произнесла она, хотя глаза увлажнились, а сердца оглушающе забились в груди.

Ренисе было трудно совладать с собой, ведь перед ней стоял тот, кто открыл ей удивительный мир красок и кистей. Именно в небольшой мастерской дядюшки Ре (так он просил его называть) она впервые начала рисовать, и ещё никогда прежде никакое увлечение не занимало её так, что матери приходилось буквально вырывать кисти из рук. Воспоминания нахлынули, словно бушующие волны, утаскивая за собой. И пока отец, хмурясь и извиняясь, что-то объяснял Р’хас Рехарту, Рениса барахталась в своей памяти. Перед ней вновь предстали дни, когда она безвылазно торчала подле дядюшки Ре, жадно наблюдая за тем, как тот рисует. Как несмело взяла у него клочок бумаги и попыталась повторить одну из картин. Ей тогда казалось, что получилось совершенно ужасно, то же говорила и Сарояна, но Р’хас Рехарт похвалил, заявив, что в том наброске прячется настоящий талант, но его надо развивать. И Рениса весьма охотно принялась упражняться, пропадая с утра до ночи в мастерской и раз за разом слыша недовольство матери. Та, несмотря на заверения дядюшки Ре, считала все эскизы и наброски бестолковой мазнёй. Ренису ранили её слова, но тогда она ещё считала, что пока просто недоучилась и, поддерживаемая Р’хас Рехартом, продолжала рисовать. Однако стоило им вернуться домой, быстро стало понятно, что без дядюшки Ре, ей против матери не выстоять. Сарояна приложила все усилия, чтобы Рениса не только забросила рисование, но и избавилась от красок. Лишь несколько баночек, да пара кистей до сих пор хранились завёрнутыми в старое платье на дне сундука, как напоминание о чём-то удивительном и волшебном.

Ещё были, конечно, сокровенные воспоминания, но многие от времени совсем истёрлись и укрылись в чертогах памяти, но лишь одно, самое яркое, никогда не блекло.

Событие, заложившее его, случились незадолго до отъезда из северного имения почти пять лет назад. В тот памятный вечер Рениса только-только показала Р’хас Рехарту очередной свой набросок, как всегда получив несколько интересных советов. Они вновь разговорились, и дядюшка Ре предложил ей перестать просто копировать, а начать создавать что-то своё, ни на что не похожее.

— Мама сказала, что у меня слишком скудная фантазия, — в ответ пожаловалась Рениса. — Хотя, кто бы говорил! Сама назвала меня так, словно я тень своей старшей сестры! Вы только послушайте: она — Рена, а я — Рениса! Это точно кот и котёнок!

— Вероятно, этим самым она хотела украсть удачу у твоей сестры, — хмыкнул дядюшка Ре. — Говорят, счастливая судьба улыбается тем, чьё имя длиннее.

— Тогда стоило добавить ещё пару слогов! — фыркнула Рениса. — Может, тогда бы это дурацкое имя звучало поитересней.

— А что мешает тебе это изменить? Ты всегда можешь что-то прибавить или выкинуть из своего имени и получить что-то необычное.

— Как вы? Вы поэтому просите называть себя Ре, хотя ваше имя длиннее?

Р’хас Рехарт хитро улыбнулся, а Рениса тут же принялась крутить слоги родительских имён, то меняя буквы, то добавляя слоги, но отметала один вариант за другим. Одни были слишком вычурными, другие звучали глупо, третьи вызывали неприятные ассоциации.

— Раз всё так сложно, почему бы тебе не звать себя просто Рисой? — вдруг предложил Р’хас Рехарт. В его тёплых желтоватых глазах блеснули заговорщические искорки. — Такое имя удобно прятать в картинах, как автограф, и оно довольно красивое.

— Но мать и сёстры никогда не согласятся так меня называть, — с печалью заметила Рениса, мысленно вертя новую форму имени. Она определённо ей нравилась.

— Тогда пусть это останется между нами.

Так и оно и получилось. С тех пор никто и никогда больше не называл её Рисой.

Углубившись в мысли, Рениса и не заметила, как пролетел скромный ужин в компании стариков. Р’фир Адара, уже не такая быстрая и суетливая, довольно долго хлопотала на кухне. Её черты тоже начали меняться, обнажая змеиное нутро. И хоть Адара была несколько младше Р’хас Рехарта, создавалось впечатление, что она торопилась поспеть за мужем, а тот, словно дожидаясь её, напротив, как мог растягивал последние дни. Это было невероятно трогательно, но, даже смотря на них, как на пример идеальной пары, Ренисе не испытывала зависти и желания оказаться в подобных отношениях. Она совершенно не понимала, отчего Адара так спешит закончить свой путь и никак не отпустит дряхлеющего Р’хас Рехарта, и зачем дядюшка Ре истязает свою плоть, вместо того, чтобы ей поддаться и устремиться к новому этапу жизни, совсем непохожему на прежний. Впрочем, сейчас она была чрезвычайно рада тому, что им довелось свидеться.

Отец собрался сразу после ужина и умчался в ночь. Как бы странно это ни выглядело, Рениса, которую стоило бы считать пленницей, лично запирала ворота своей тюрьмы, причём делала это добровольно. Беспокоясь о Р’хас Рехарте, она не хотела, чтобы старик тратил свои скромные силы. Заперев тяжёлый засов, Рениса задержалась на небольшом крыльце, вглядываясь в густеющую черноту. Она вбирала морозный стылый воздух, заставляя себя привыкать к холодам. Впереди суровая зима, и едва ли кому-то удастся вытащить теперь её из этого логова!

— Риса, — Рука старика упала ей на плечо. Р’хас Рехарт, несмотря на хромоту, беззвучно появился и встал рядом. Они с минуту молчали, но это была совсем не та тишина, что висела в экипаже. Ни напряжения, ни лишних вопросов и натужных тем. Возникшее безмолвие несло в себе лишь скромную тихую радость. И после долгих лет разлуки, старик спросил только одно: — Хочешь… порисовать?

* * *

В мастерской всё так же было уютно и пахло краской. Зажжённая лампа, поставленная на подоконник, освещала ровным жёлтым светом лишь небольшой круг, вся остальная комната тонула в таинственном полумраке. В дальнем закутке, словно чернеющие горы, теснились пустые рамы, чуть поодаль, в тени прятался небольшой столик с сотней крохотных ящичков для приготовления красок, ближе к центру толпилось несколько мольбертов, на которых сохли готовые работы. Их было намного меньше, чем пять лет назад, но, несмотря на дрожащие от старости руки, Р’хас Рехарт не утерял сноровки. Штрихи оставались всё такими же резкими и твёрдыми. Не то, что у Ренисы…

Она устроилась возле окна на старом колченогом стуле. Руки совсем не слушались, выводя неуклюжие неровные линии, а сангина предательски рассыпалась, ещё больше грязня края, и всё же в угловатом наброске угадывался силуэт. Рениса всегда предпочитала портреты, и сейчас на неё безлико взирала несколько небрежно вырисованная человеческая фигура. Поджарый мужчина был облачён в облегающую узкую рубашку, прекрасно подчёркивающую его мускулы и намекающую на хорошее строение тела, плотные бриджи и свободный плащ с красивой застёжкой. Высунув кончик языка от усердия, Рениса пыталась изобразить хитроумную эмблему в виде разъярённой мантикоры, но все мелкие штрихи, стушевавшись, слились, так что получилось какое-то бесформенное пятно. Вздохнув, она отложила набросок, поняв, что за лицо лучше и вовсе не браться, чтобы окончательно всё не испортить. Сменив лист, Рениса вновь принялась рисовать. В голове засел яркий образ девочки-богини, который захотелось перенести на бумагу. Мягкий цвет сангины очень подходил огненной малышке. Вот только очертив схематично её будущую форму, Рениса вновь убрала листок. Вздохнув, она вернула на мольберт предыдущий набросок и принялась осторожными короткими штрихами рисовать глаза. В какой-то момент сангина была оставлена, и рядом появилась коробка с пастелью, а затем и тушь. И хотя дядюшка Ре не советовал смешивать техники, Рениса не нашла другого способа раскрасить свою работу. Глаза непременно должны были быть небесно-голубыми, обрамлёнными чёрными пышными ресницами, волосы — светлыми и длинными, а черты лица — тонкими и благородными. С увлечением нанося всё новые штрихи, Рениса далеко не сразу поняла, кого именно попыталась нарисовать. Лишь когда рука потянулась чуть заострить ухо, она отпрянула от портрета. Неумелая копия Филиппа Данье кривовато улыбалась и восхищённо пялилась на неё, почти так же, как на балу! Даже плохо нарисованный полукровка смог её смутить! Покраснев до кончиков волос, Рениса поспешно перевернула набросок, не желая больше встречаться с ним взглядом. Для надёжности, будто опасаясь, что Филипп каким-то чудом вдруг оживёт и покинет портрет, она прикрыла листок начатым эскизом с богиней и с несвойственным нажимом принялась наносить короткие штрихи будущего пламени. Монотонная работа несколько успокоила её, а потом и вовсе уморила. На секунду прикрыв глаза, Рениса облокотилась на мольберт и тут же заснула.

Ей снился Аулус. Он ходил по мастерской, словно по галереи, и с интересом разглядывал работы дядюшки Ре. Демон одобрительно кивал одним пейзажам, и равнодушно проходил мимо других, пока, наконец, не остановился рядом с Ренисой. Поклонившись в знак приветствия, Аулус покосился на сомкнутую в пальцах сангину, а затем уже начал переводить взгляд на мольберт…

— Не смотрите! — встрепенулась Рениса, закрывая собой незаконченную работу. Отчего-то во сне перед ней вновь находился портрет Данье, причём написанный намного лучше и качественнее недавнего наброска. Вместо сангины, пастели и туши, он был исполнен маслом на настоящем холсте и вполне мог претендовать на почётное место в каком-нибудь замке или дворце.

— Признаться, я сильно раздосадован, — заметил печально Аулус, обходя мольберт и останавливаясь позади него. — Вы пишете великолепный портрет моего помощника, но при этом не удостоили меня даже ответом…

— Каким ответом? — подняв на демона взгляд, с недоумением переспросила Рениса.

— Я позвал вас на свидание, — с укором напомнил он. — Неужели вы так легко забыли об этом?

— О, конечно, свидание! — воскликнула Рениса, испытывая при том крайне странные чувства. Мысль о встрече с демоном казалась невероятно далекой, словно она пришла из давно позабытой прошлой жизни, тогда как сам Аулус нависал в опасной близости и виделся более чем реальным. Рениса даже не сомневалась, что надумай она протянуть руку и прикоснуться к нему, то ощутила бы гладкость шёлка его рубашки.

— Так что же, вы и дальше будете истязать меня неведением? — Голос демона звенел разочарованием, да и вид перестал быть пугающим до колик. Алые глаза потускнели и потемнели, кожа поблекла, превратившись из жемчужно-алебастровой в водянисто-серую, и даже уголки резных губ, всегда вздёрнутые в лукавой полуулыбке, внезапно опустились. Всё это делало Аулуса похожим на тень самого себя или призрака.

— Мне очень жаль, — ощутив укол совести, принялась честно оправдываться Рениса. — Но дело в том, что отец меня наказал и отправил в ссылку в далёкое имение. При всём желании теперь отсюда никак не выбраться, так что едва ли мне удастся прийти к вам на встречу. Впрочем, это верно и вовсе невозможно. Отец сказал, что я больше не смогу покинуть Царство!