Чтение онлайн

Именно Валентин однажды выступил на совещании офицеров и, несмотря на наши давние дружеские отношения, осудил мое «безответственное отношение к порученному делу». Дело было в том, что мне Иван Емельянович Огульчанский, начальник бюро переводов Краснодарского авиационного училища, поручил написать отзыв на журнал «Корея». В предновогодний номер этого журнала была вложена анкетка с вопросами, на которые редакция просила дать ответ. Я добросовестно прочитал журнал, хотя от скуки сводило скулы – в журнале не было ничего, кроме статей о детстве, юношестве и зрелых годах Ким Ир Сена – «великого вождя сорокамиллионного корейского народа». Эта фраза повторялась десятки раз и засела у меня в голове, как гвоздь. Мы были привычны к пропагандистской риторике о наших вождях, но это было слишком даже для меня. Я напечатал ответы на вопросы анкеты и подал их Огульчанскому для обсуждения на совещании. Он начал добросовестно зачитывать мой труд перед офицерами учебно-летного отдела. Вопрос: «Какие статьи в нашем журнале понравились Вам более всего?» Ответ: «Статьи о жизни великого вождя сорокамиллионного корейского народа товарища Ким Ир Сена». – «Какие фотографии Вам больше всего понравились в нашем журнале?» – «Фотографии великого вождя сорокамиллионного корейского народа товарища Ким Ир Сена». – «Какие статьи и фотографии Вы хотели бы увидеть в нашем журнале в наступающем году?» – «Статьи и фотографии о жизни и деятельности великого вождя сорокамиллионного корейского народа товарища Ким Ир Сена». Тут Огульчанский насторожился, но продолжал читать. «Что еще Вы посоветуете редакции предпринять в следующем году, чтобы улучшить наш журнал?» – «Сверните свой журнал в трубочку и забейте его себе в…». Совещание разразилось хохотом, но это не спасло меня от выговора. Не смеялся только Валентин. Чувство юмора у него было развито не так сильно, как у Вериного любимца – переводчика с испанского языка Альберта Патапова. Выпускник Института международных отношений, он вынужден был служить в армии именно из-за своего чувства юмора. Когда диктор программы «Время» сказал об одном из депутатов Верховного Совета, что он был избран единогласно и с воодушевлением, Альберт пробормотал (в присутствии своих коллег): «Сначала избиратели с удивлением узнали о его существовании, а затем с воодушевлением за него проголосовали».

Этого было достаточно, чтобы он не стал дипломатом. Зато шеф Валентина – Хосни Мубарак – был истинным ценителем хорошей, «английской» шутки. Это он рассказал Валентину тот анекдот об Анваре Садате… Кстати, об остроумии по-египетски. Египтяне необыкновенно остроумны, но на свой, особенный манер. Английский, «смысловой», юмор там ценится гораздо ниже каирского, в основном основанного на каламбурах. Каир по-арабски – Маср. И Египет тоже – Маср. Каир и Египет для араба понятия неразделимые. Каирцев (читай – египтян) арабы за их любовь к каламбурам называют «смеющиеся каирцы». Когда мы однажды прилетели на ремонт в Барановичи, лейтенант Тахир случайно узнал, как по-русски называется зуб. Радости его не было предела. Он почти ежедневно подходил ко мне с жалостной миной (в сопровождении нескольких друзей) и просил отпустить его на пару часов к доктору. «Надо удалить зуб», – говорил он, сопровождая эти слова жестом руки, как бы вырывающей и выкидывающей нечто ненужное. Друзья его покатывались со смеху… Через час он приходил ко мне и лицемерно заявлял, что счастлив, так как доктор «заштопал дырку в зубе» и можно его оставить на месте. Зуб по-арабски – мужской половой орган, и вариациям на эту тему не было конца. В Каире люди не обижаются на остроумное слово. Если у вас наметился округлый животик, проходящий мимо египтянин может запросто провести по нему рукой и спросить: «Аиз батыха валя андак?» (Хочешь арбуз или он у тебя уже есть?) Веселые люди… Представляю, если бы у нас позиции противника находились в 180 километрах от столицы… Было бы не до шуток…

Каждые три месяца один из наших бомбардировщиков летал «домой», в Североморск, на регламентный ремонт. Наступила очередь и нашего – № 4378. Мы улетали домой с удовольствием: в Каире нам было тяжело во время Рамадана – месяца мусульманского поста. Правоверным нельзя пить, есть и курить в светлое время суток. Ну, нам-то можно, в моем виде на жительство написано масихи – христианин (независимо от вероисповедания, всех «рашн» в Египте зачисляли в христиане), но на улице на тебя и твою сигарету смотрели так, что и курить не захочешь. В Карачи однажды во время Рамадана фанатик заколол смуглого мужчину, шедшего по тротуару к ожидавшей его машине с сигаретой в руке. Мужчина оказался малагасийским коммерсантом и никакого отношения к исламу не имел. Однако никто из окружающих не попытался помочь ему или позвать полицию. В каирских ресторанах и кафе люди тоже ждали, пока на цитадели выстрелит пушка – значит, как написано в Коране, стемнело настолько, что не отличить белой нитки от черной.

Так что, загрузив в бомболюк корзины с фруктами для североморских ребятишек и женщин, мы с радостью полетели домой. Дальности полета на прыжок почти от экватора в Заполярье не хватало; промежуточная посадка или, как говорят летчики, аэродром подскока был в Тёкёле, под Будапештом. Экипаж стосковался по дому и, уговорив руководителя полетов в Тёкёле, заправившись топливом и пообедав, через два часа взлетели снова. В Североморске нас встретили со знаменами, как вернувшихся с войны, и, пока самолет заруливал на стоянку, мы смотрели через триплексы на выстроенный в парадном строю полк.

Было начало июня, 9 часов вечера, заполярное солнце стояло высоко над зданиями городка, и я почему-то подумал: как же эскимосам и вообще северянам соблюдать пост, если они примут ислам – ведь летом здесь солнце не заходит три месяца? Но я зря беспокоился – в Североморске, оказывается, мусульман не было, и после митинга мы так отметили наш прилет, что по пути в гостиницу долго не могли понять, почему нельзя купить сигарет в киоске, если сейчас 3 часа. Солнце стояло высоко, заливая безлюдные улицы светом, а до нас после застолья с трудом доходило, что это 3 часа ночи, что все в городе спят, и продавщица киоска – не исключение.

Командующий авиацией Северного флота, генерал-лейтенант Георгий Андреевич Кузнецов, был мой земляк, нальчанин, и хорошо знал моего отца. В бытность его молодым человеком мой отец был Председателем Президиума Верховного Совета Кабардинской Республики, заместителем Председателя Президиума Верховного Совета Российской Федерации, и помог ему с учебой. Командующий на другой день посадил меня в свой транспортный самолет «Ил-14», который летел в Горький, и приказал сделать посадку в Чкаловске, в Москве. Меня направили в ведомственную гостиницу 10-го управления Генштаба около станции метро «Кировская», наискосок от здания Главпочтамта. Гостиницей это заведение, правда, можно было назвать весьма условно. Это был бывший особняк маршала Говорова. За кованым забором с узенькой калиткой стояло на лужайке красивое маленькое здание. Табличка гласила: «Детский сад № 310». Я удивился – поди же, сколько их в Москве! Но в моем паспорте не было отметок об убытии из Египта и о прибытии в Союз, и в другую гостиницу я поехать не мог. А здесь привыкли ко всяким документам, иногда весьма экзотическим, и вопросов не задавали. Говорили, что глубоко в подвале особняка были оборудованы рабочий кабинет и комната отдыха, где иногда во время войны ночевал Сталин, когда оставался в городе. Вот в этом детском садике я и переночевал. А дальше было легко – до Минеральных Вод и в Нальчик. Пока бомбардировщик ремонтировали, я хорошо отдохнул. Жаль только, что не застал дома маму – она лечила печень в Карловых Варах, в Чехословакии.

15 дней пролетели незаметно, и я собрался назад, в Египет. На обратном пути мы опять сели в Тёкёле. Посадить-то нас посадили, да вот выпускать не собирались. Сказали, что есть строгий запрет на вылеты, аэродром будет работать только на прием самолетов. Съездили в Будапешт, попили пива со шпикачками, постояли, глазея на идущих с пляжа девочек, на мосту через Дунай. Вернулись в Тёкёль и добрались до командного пункта. Вылета нет и сегодня не будет. На башне аэродрома всем было не до нас – садился военно-транспортный «Ту-134». Значит, начальство. С ним лучше не встречаться. Мы заторопились в гостиницу. К самолету подали черную «Волгу» с военными номерами Южной группы войск. По трапу сошли всего два человека – военный и гражданский. Генерала я не знал, но в осанке гражданского мне что-то показалось знакомым. Несомненно, я знал этого человека. В голове как будто зазвучал бархатистый голос опытного оратора, чуть невнятный, выговаривающий тщательно подобранные и логически выстроенные фразы. Обозреватель. Что он делает здесь, ведь он знаток военных конфликтов? С НАТО пока никто воевать не собирается. Венгрия – в самом сердце Варшавского договора. Да и предыдущий опыт подсказывал: он никогда не окажется перед началом конфликта на стороне, которая должна подвергнуться нападению. Он был в Пакистане в 1964-м, в Египте в 1967-м; что же он делает здесь и сейчас? Господи, да что я выдумываю? Ну, приехал именитый обозреватель ТАСС, кандидат в члены ЦК, опытнейший международник. Соберет офицеров-пропагандистов Южной группы войск, разъяснит им очередное решение партии и уедет. Какое решение? Ну… мало ли какие решения надо разъяснять политработникам или штабным офицерам!

Весь вечер мы просидели в уютном кафе за кружкой пива, не злоупотребляя – надеялись, что утром могут разрешить вылет. Зря. Всю ночь, следующий день и всю следующую ночь волна за волной беспрерывной чередой с интервалом в 5–7 минут садились звенья штурмовиков, транспортные самолеты десанта, вертолеты. Все они садились, заправлялись и снова взлетали. На Чехословакию. Советский Союз ввел туда войска. Обозреватель приезжал не зря. Пражская весна закончилась грозами. Мы улетели в Египет только на третий день.

Я очень беспокоился за маму – как она выберется из этой заварухи в Чехословакии. Но оказалось – мир не без добрых людей. Главный врач того санатория в Карловых Варах, где она лечилась, собрал всех русских на другой день после вторжения советских войск в Чехословакию и сказал им: «Для меня вы все – больные. Я не делю вас на советских и антисоветских. Я считаю, что в связи с создавшимися обстоятельствами русским больным сейчас ехать по Чехословакии, Венгрии и Польше домой нельзя. Продолжайте лечиться, как будто ваш срок не истек. Пройдет некоторое время – и все прояснится с божьей помощью!» Мама пробыла в санатории почти два срока. Кстати, печень ей подлечили так, что она никогда больше на нее не жаловалась. Вот уж, кому война, а кому…

Потом, через несколько лет, я узнал от одного из своих бывших сослуживцев – майора Стаханцова – интересную подробность. Накануне вторжения молодой офицер радиоразведки США Вильям Бредфорд сообщил о замеченной им необычной активности военной авиации СССР и предположил, что готовится крупная военная операция. За что получил весьма чувствительный щелчок по носу от своего непосредственного начальника. Списанный с летной работы полковник ВВС был недавно назначен в радиоразведку, так как он по контракту должен был еще два года служить в Европе, а другого места не нашлось. «Вы, лейтенант, слишком быстро хотите выдвинуться. А не знаете даже того, что в Советском Союзе 18 августа – это День авиации, и там всегда проводятся воздушные парады и показательные полеты. Отсюда и повышенная активность авиации. Это надо же выдумать такое – крупная военная операция!» Молодой офицер счел за благо промолчать. Как молчали и мы на утренних оперативках в разведуправлении Закавказского военного округа. Наш начальник генерал Святков считал «настоящей» только агентурную разведку и ненавидел радиоразведку. «И вы это называете разведывательными данными? – бушевал он. – Сообщение какого-то идиота из продовольственной службы третьей полевой армии Турции о закупках чеснока? Или о том, что в 12-й пехотной дивизии пост будут соблюдать 10 328 человек? Разведчики мне еще нашлись!» Ну как объяснить этому снобу, что количество чеснока в рационе турецкого солдата определено в граммах, что турки очень любят сладкое и готовы заказать сахара как можно больше, но никогда не врут насчет потребности в чесноке. Это – отличная цифра для определения штатного количества людского состава. А цифра постящихся во время мусульманского поста Рамадан очень важна потому, что Коран разрешает не поститься тем, кто болен или в пути. То есть цифра постящихся – это и есть число боеготового персонала – за вычетом больных и командированных! Повезло нам с начальником…

Для ГРУ это была, впрочем, обычная история. Полоса неудач началась после провала одного из высокопоставленных сыночков с невиданной по масштабу «чистки» советских разведчиков и их агентов за рубежом. В конце 1966 года арестован Уильям Генри Вален (псевдоним Дрон), руководивший шифровальным отделом Комитета начальников штабов США. 15 лет тюрьмы. Январь 1967 года – арестован Герберт Бекенхауп (псевдоним – Клоун) – сотрудник штаба ВВС США в Пентагоне. 30 лет тюрьмы. 15 марта – арестованы Джоржо Ринальди (Викарий) и Армандо Жирардо (Паломник) – сотрудники ГРУ с 1956 года. Выслан из Италии завербовавший их Алексей Соловов. 16 марта во время выемки контейнера с разведданными из тайника арестован «борзой» ГРУ Юрий Павленко. 24 марта задержаны, объявлены персонами нон грата и высланы из стран пребывания атташе по культуре Борис Петрин и представитель «Аэрофлота» Николай Ранов. Арестован агент Викентиос Бутрос (Пилигрим), передававший в ГРУ ценные записи переговоров иностранных дипломатов с их правительствами. Через три дня из Греции выслали Игоря Очкурова и Альберта Захарова. На следующий день «викингу» – полковнику ГРУ Михаилу Бадину пришлось покинуть Австрию, забыв поставить об этом в известность местные власти. А вот в апреле трем сотрудникам ГРУ в Норвегии это не удалось. Вот так закончилась эта весна провалов.