Чтение онлайн

Пушкинский «герб» для дипломата Дмитрия Северина представляет собой изображение ножниц с половником и чиновничьим гусиным пером. Сумейте разглядеть этот «герб» в прическе Северина на листе ПД 831, л. 63, а также под нарочно размазанными «фамильными» ножницам, слегка заслонившими поварешку с пером, – в верхней части сюиты на листе 12 в ПД 834 (фамилия этого же прототипа нижнего профиля просто «запуталась» в его челке).

ПД 831, л. 63

Фрагмент ПД 831, л. 63

Фрагмент ПД 834, л. 12

Фрагмент ПД 834, л. 12

Фрагмент ПД 834, л. 12

Почему именно такой «герб»? А вспомните известную пушкинскую одесскую 1823 года уничижительную эпиграмму на этого персонажа – «отлуп» за укоры во вмешательство в жизнь женщин «благородного семейства» баронессы Вельо, которых Дмитрий Северин считал своими близкими родственницами:

Пушкинские друзья знали, что вместо строк «И дива нет – не вы один» на самом деле следует читать «высокородный Северин». Точнее – «Северинъ», то есть без традиционного для тогдашнего написания в слове «сверъ» «ятя». Ибо арзамасский Резвый Кот Дмитрий Северин, как это точно знает Пушкин, – этнический полунемец. А потому, несмотря на полное созвучие, русская фамилия его образована не от славянского корня «сверъ», а от имени деда Дмитрия Петровича по отцу – гамбургского гражданина, коммерсанта Иоганна Арнольда Северина (ударение в последней трети имени, естественно, – на «и»).

Надеюсь, убедила, что к героине этого исследования Екатерине Бакуниной приведенный в книге Владимира Ивановича Сысоева профиль ровно никакого отношения не имеет? Ну, просто нечего нашей девушке в подобной «компании» пушкинских персонажей делать!

Но, спросите вы меня тогда, в каких иных рукописях Пушкина гораздо логичнее было бы искать портрет Екатерины? Разумеется, в относящихся к периоду начала самой его влюбленности в нее. То есть практически в ПД 829 – начатой им в 1817 году Лицейской тетради, в значительной мере заполненной черновиками песней поэмы «Руслан и Людмила».

И есть ведь в этой Тетради лист 50, на котором в поэтажном, по мнению ученых, «сердечке» располагаются портреты, как это трактуется во множестве повторяющих «догадку» Абрама Марковича Эфроса вполне признанных источников, знаменитых актрис пушкинского времени: Семеновой, Вальберховой, Истоминой, Колосовой с ее матушкой-танцовщицей Евгенией Ивановной…

ПД 829, л. 50

Вот ведь как настоящая в этой галерее актриса, Екатерина Семеновна Семенова (1786–1849), пушкинистов в заблуждение вводит! Увидят открывающий «сердечную» сюиту ее профиль в сценической короне Клитемнестры – и сразу начинают смотреть сквозь «звездную» тему на весь этот рукописный лист. И прежде всего «бросаются» к самому яркому портрету этой сюиты, предполагая его прототипом соперницу Екатерины Семеновой по трагической сцене Марию Ивановну Вальберхову (1789–1867).

М.И. Вальберхова, художник В. Баранов [10]

Конечно, если задаться целью найти женщину похожего типа среди тогдашних актрис, то и портрет Вальберховой вроде бы к месту, несмотря на полное отсутствие сведений о каких-либо отношениях с нею у Пушкина. Однако рисовать актрис, даже и лично знакомых, просто так поэт не стал бы: как нет в его творчестве лишних слов, так не найти в его графике и бессмысленных рисунков. Более того, в разделении труппы и публики на сторонников Семеновой и Вальберховой Пушкин был явным представителем «партии Семеновой», хотя и одобрительно отзывался о комических ролях Вальберховой.

Но в принципе молодого поэта совсем не увлекала чисто театральная суета. Не могли его долго удерживать возле себя и возрастные пусть даже и талантливые женщины: во время доссылочного петербургского шастания Пушкина с его приятелем Севериным по-за сценическими кулисами Семенова старше него на 13, Вальберхова – на 10 лет. А изображенная на самом ярком рисунке сюиты на листе 50 женщина между тем – явно молода.

Да и уже нетеатральная соседка Семеновой по «сердечку» – вполне узнаваемая рядом ученых княгиня Авдотья Ивановна Голицына – должна бы, кажется, подсказывать, что собраны на этом листе царицы вовсе не тогдашней сцены, а молодой пушкинской души. И потому для нас гораздо логичнее было бы не вдаваться в театральные склоки пушкинского времени, а сопоставить портреты из этого «сердечка» с начальными именами женщин из полушутейного, но хронологически выверенного донжуанского списка, составленного самим поэтом на московской Пресне по просьбе сестер Ушаковых в 1829 году [11] .

Открывается донжуанский список поэта двумя его первыми любовями – Натальей и Катериной Первыми. В том, что под «Катериной I» списка подразумевается именно Бакунина, среди пушкинистов спора, кажется, нет. Хотя само их «сердечко» на 50-м листе Лицейской тетради мне представляется больше похожим на петлю – «веревочный галстук» нашего начинающего Дон Жуана.

Короткий, неподвижный конец этой веревки – по сути, узел, начало собственно «петли» – Пушкин пометил буквой «К» под левым профилем девушки в черном платье (той, которую пушкинисты считают актрисой Вальберховой). Легко заметить, что эта буква совпала с начальной буквой имени его «списочной» пассии – Катерины I.

Кажется, единственная в графике Пушкина девушка в черном платье встречается в его параллельных Лицейской тетради царскосельских дневниковых записях. Это – сестра его лицейского товарища Александра Бакунина Екатерина Павловна. «Как она была мила! – записал еще даже не 16-летний Пушкин 29 января 1815 года. – Как черное платье пристало к милой Бакуниной» [12] .

Спустя много лет Александр Пушкин этим платьем фактически фиксирует время пробуждения своих чувств к его владелице. В лицейских стихах «К живописцу» он вроде как сожалеет о том, что подвластными ему средствами графики не отобразить всей прелести облика любимой, и обращается за помощью к более искусному в рисовании своему сопернику в борьбе за сердце Катерины Бакуниной – однокласснику Алексею Илличевскому:

Однако признанный лицейский художник Илличевский не хочет уступать Пушкину первенства и на поэтическом поле – отвечает ему также стихотворением «От живописца» о тщете и собственных попыток запечатлеть на бумаге живое, летучее очарование их общей первой любви: