Чтение онлайн

По завершении операции уже не ужаснулся: расход тёмной силы — треть от накопленного. Это не много — это невероятно много! Но это лучше, чем смерть моих бойцов! И всё же — было некоторое восполнение: не все немцы были убиты: были и сдавшиеся в плен; были и сдавшиеся полицаи; были и раненые. Были и предатели, добровольно работавшие на фашистов… В общем — кое что вернул. Поговорил с Неулыбиным: у него потери достаточно высокие — не критичные, но высокие. Он с горечью произнёс, глядя мне в глаза:

— Спасибо вам товарищ командир, что вы есть… Но что будет, когда вас отсюда отзовут — вмести с вашими людьми? Я об этом и подумать боюсь… Ну что я мог ему на это сказать — что максимум через неделю мы отсюда уйдём? Просто положил ладонь на плечо:

— Война майор, будь она неладна проклятая… И криво усмехнувшись добавил: — И хотел бы в рай, да грехи не пускают: мог бы остаться, но… — где то мы нужнее… Неулыбин только вздохнул тяжело в ответ. И снова, в очередной раз: путь домой — из Барановичей в Минск. И снова — закатываются в город, один за другим, эшелоны с трофеями… Есть смена деятельности уставшим от войны бойцам. Трофеи уже не удивляют: столько было всего, что «удивлялка» притомилась и встречает очередные трофеи уже меланхолично… И снова — доклад по радио Сталину; сдача Судоплатову очередного командира дивизии с начштаба. Майор решил отправить самолёт. Отправил с очередным «штрафником» из командиров, не устраивающих меня, последние сведения о стратегии и тактике немецкого командования с учётом временной задержки; письменные отчёты о последних операциях.

Отдельным списком отправил представления на награждения и утверждения присвоенных званий моим командирам: думаю в такой мелочи мне не откажут. «Пролетел»; просмотрел безопасный маршрут и выдал лётчику транспортника полётную карту с ориентирами. Долетит — не маленький. Экипаж, пока находился в Минске, упросил меня разрешить им слетать на бомбёжку. А мне что — жалко? Показал, объяснил, дал полетать на Ме-110. И разрешил слетать на бомбёжку: доложат они об этом по прилёту, не доложат — не моё дело. Улетели. Через несколько часов Судоплатов получил подтверждение — долетели благополучно… Что ж — будем ждать результатов по действиям моих бойцов: пара генералов и полковник подтвердят мои рапорты…

Дело мной проделано великое; остался последний штрих для завершения моего здесь пребывания — узловая станция Осиповичи и, ну очень «сладкая», но очень зубастая цель — Бобруйск! Правда оследний — из разряда: может быть, а может и нет! И в самом Минске у меня есть ещё кое какие дела… В частности — установка 105 и 155мм пушек на шасси танков T-II. Немцы такое сделали в 1943-44 годах, а мы что — рыжие?! Да наши мастера при помощи лома, кувалды и какой то там матери космические корабли строили! Что нам какая то самоходка?! Пусть не раз плюнуть, но по чертежам — сделают! И моя тайная страстишка меня тоже держит в городе, отрывая по вечерам по часу-полтора… И ведь получается, не смотря на то, что я вначале сомневался: получится — не получится…

После отправки Сталину рапортов, сведений и наградных спать лёг уставший, но с чистой совестью: день прожит не зря… Проснулся рано утром: по крыше барабанит мелкий дождик; за окном серая хмарь… Встряхнуться что ли? А заодно и проверю — что у меня получилось! Посмотрел на часы: подъём уже был, а до завтрака ещё времени много. Встал, задумался: а что скажут бойцы, которые увидят это «непотребство» — блажит командир? Ну и что — имею право! Поставил стул прямо напротив двери; установил на него немецкий приемник с проигрывателем; достал из шкафа металлическую коробку; открыл крышку, достал грампластинку; поставил её на диск проигрывателя… Выглянул в окошко: капли дождя взбивают воду в лужах на асфальте; серое небо надвинулось казалось на самые крыши пакгаузов. А там же ещё и холодно! — подсказал мне циник — зачем тебе это? Тоска-кручина заела — ответил ему. Эх — нет во дворе спортивного городка с боксёрскими грушами, макиварами, кирпичами для ломки руками и ногами. Да ладно — и так сойдёт… Достал из угла малую сапёрную лопатку; расстегнул чехол; вытащил, положил черенком в дверь. Стащил с себя майку: придётся покувыркаться по грязному асфальту — к чему имущество пачкать, если без этого можно обойтись…

Давай! Распахнул дверь: во дворе нет суеты, праздношатающихся — и дождь на дворе и без дела у меня бойцы не слоняются. На вышках у ворот и вдоль стены под навесом часовые… Правда недалеко от меня медицинский автобус, где спят три мои медички… Пластинка уже крутится на диске — осталось только поставить на неё звукосниматель. Регулятор звука на полную; пьезо на пластинку и несколько шагов из тёплого чрева моего штабного автобуса на холод, под дождь… Из динамиков «Грюндика» вырвался аккорд на гитаре: удар вверх-вниз; ещё один такой же аккорд. Забил ритмично, жестко барабан, нагоняя адреналин в кровь. Она тут же отозвалась: давай — жги! Из моего времени ворвался во двор грузовой станции Hard Rock: Gotthand. Hush… Боевой транс! Ноги повели тело в боевой танец; тело начало двигаться вместе с ногами, уклоняясь от ударов; отклоняясь; выгибаясь… Руки заработали словно копья, сабли, молоты, кувалды! Музыка подхватила меня, понесла в бой со множеством врагов сразу! Я нападал; уклонялся; сгибался и садился в глубокие стойки чуть не до земли, кувыркался вперёд и назад по грязным лужам… И бил, бил, бил… Руками, ногами, локтями, коленями! Выкрики-оглушения в такт песне! Песня на английском, но мне не важно — меня вёл ритм песни…

Закончился первый куплет — я прыгнул вперёд; перекатился по луже; очутившись перед раскрытой дверью сдёрнул с порога сапёрную лопатку. Второй куплет! Теперь уже лопатка повела сольную партию смерти, а рука и ноги — только помогали! Тычок; подсекание; рубящий удар; секущий удар; отрубающий! И по всем уровням: верхнему, среднему, нижнему! Удары по струнам и ритмичный грохот барабана выдавали ритм; вели тело в боевом трансе; наполняли кровь адреналином! Конец второго куплета с припевом; дальше лишь барабан и гитара гремели на дворе станции. Правая рука на выходе из секущего удара справа-налево резко распрямилась вправо и сапёрная лопатка со свистом полетела к деревянному борту грузовика метрах в двадцати. Удар: лезвие вонзилось на треть; кузов вздрогнул от мощного удара, а я уже бежал по кругу, разгоняясь, выходя к задней части штабного салона. Ноги зачастили и я… побежал по вертикальной стенке автобуса наискосок: снизу по дуге вверх! Ноги семенили всё быстрее, удерживая разогнавшееся тело на мокрой от дождя вертикальной стенке штабного автобуса…

Я уже почти у самого верха; тело бежит почти горизонтально асфальту… Сцепка со скользким металлом все хуже — земля-матушка тянет меня к себе! Начал на бегу спуск: чувствую — ещё шаг-два и сорвусь! А проигрыш то заканчивается! Кувырок вниз; приземлился на ноги; сделал пару шагов, гася инерцию падения и скорости. Зазвучал третий куплет; руки выдернули из ножен на поясе и бедре штурмовые десантные ножи! Струны грохочут аккордом; барабан стучит по мозгам и нервам будоражащим ритмом; клинки со свистом и гулом рассекают падающую с неба воду! Удары, тычки, подрезы; рассечения! Ноги бросают тело то в нижний уровень, то в средний, то в верхний! Тело гнётся и сгибается, казалось, под немыслимыми углами! Но всё когда то заканчивается! Закончилась и эта песня на английском, с заводным, сумасшедшим ритмом. Последний — финальный аккорд: я рухнул в лужу на одно колено; клинки, лязгнув, упёрлись в асфальт под мутной водой! Спина согнулась, голова бессильно повисла — бобик сдох!!!

Замолк, растворился в пелене дождя последний аккорд из распахнутой двери штабного автобуса… Командир рухнул на одно колено в лужу, в которой он закончил свой удивительно красивый, невероятный и страшный бой. Лезвия ножей утонули в луже; спина командира выгнулась; голова опустилась вниз… По голой спине хлестал дождь, смывая в лужу мутными струйками грязь, прилипшую к спине после перекатов… С волос тоже стекали мутные дорожки, падая в грязную воду огромной лужи и растворяясь в ней однотонной массой. Спина командира парила: от тела поднимался вверх белесый пар, словно от кипящего чайника… По луже зашлёпали десантные ботинки; остановились около мужского тела; женская рука коснулась спины…

— Мой Зигфрид! Мой генерал! — услышал я сквозь шум падающих струю восторженный голос Греты Мюллер — Ты был великолепен! Хочешь — я отдамся тебе прямо здесь — в этой луже!

Давай! Соглашайся! — завопил во мне гадина-циник — когда ещё тебе предложат такое?! Я начал распрямляться, поднимаясь на ногах.

— Русо Спецназо — облико морале! — выдал я в ответ наглецу… Оборвав дискуссию посмотрел на восторженную девушку — главное не обидеть сейчас её чувства, но ситуацию надо разрулить…

— Грета, милая… Ты же медик и должна помнить о том, что такое гигиена. Заниматься этим в грязной луже?! Да, к тому же, мокро, холодно — так и заболеть недолго! А ты нужна моим бойцам, как никогда: что они без тебя будут делать? Пропадут! А как я буду страдать и винить себя в твоей болезни?! — произнёс расстроенно…

— Простите меня мой генерал! — вытянулась Мюллер — поддалась минутному порыву страсти! Вы были великолепны и я не сдержалась! Идёмте скорее к вам — снимете мокрое; я разотру вас полотенцем: если вы сляжете с простудой — это будет просто ужасно: вам ведь нужно ещё так много сделать! И потянула меня к раскрытой двери…