Чтение онлайн

Прокурор раскрыл папку, испуганным дребезжащим фальцетом зачитал бумагу:

— Президент Российской Федерации, рассмотрев ваше ходатайство о помиловании, отклонил его за неосновательностью мотивов и особой тяжести совершенного преступления. Приговор о применении к вам исключительной меры наказания вошел в законную силу и будет исполнен незамедлительно…

Караул стоял наготове, но Ахат не вопил, не вскочил, не бросился. Он сполз, стек с койки на бетонный пол и пополз к Потапову. Он знал, что главный — Потапов, а не прокурор, объявивший ему об окончании его жизни. Это ведь Потапов будет его убивать — может, помилует? Ахат обхватил руками ноги Потапова и бессильно тыкался головой в колени, протяжно, с подвизгом скуля:

— Не сейчас… Еще немного… Нет… Нет… Я еще… Я могу… Могу… Я хочу жить…

Потапов кивнул наряду, те взяли Ахата за плечи, рывком подняли на ноги, завели руки за спину и повели в коридор. Идти Ахат не мог, ноги отнялись, и конвой его тащил, как куль. Противно звякала цепь по бетону. Выводной Козюлин распахнул стальную дверь, и Ахат от яркого света зажмурился. Это было помещение, выложенное белым кафелем и похожее на баню. В торце — еще одна приоткрытая дверь, за которую быстро прошел Козюлин. Наряд втолкнул Ахата в дверь, он испуганно озирался в пустом помещении, оглядываясь на Потапова, прокурора и врача.

— Иди, Ахат… Иди… — мягко сказал Потапов, показывая на торцевую дверь. — Умоют и переоденут…

Конвойные протолкнули Ахата в проем, он сделал один шаг, и Козюлин, невидимый ему за дверью, выстрелил ему в затылок.

Ахат скорее всего умер еще до того, как упал на каменный пол, — Козюлин, старый профессионал, стрелял сверху, в темя, в мозговой ствол. Ахат рухнул ничком, ноги судорожно передернулись и замерли.

Потапов оглянулся. Прокурора трясло мелкой дрожью, синюшная бледность заливала его лицо.

— Вот, а ты говоришь «из рыданья — в эхо», — сказал ему Потапов. — Из говна — в помои…

Доктор, отодвинув Потапова, прошел в комнату расстрела, наклонился над Ахатом, потрогал пульс на шее, отряхнул руки, вздохнул:

— Запишите в протокол: «Смерть наступила в один час тридцать две минуты».

Потапов похлопал прокурора по плечу, сказал:

— Все, все, хватит! Хватит… Идите… На сегодня тебе хватит…

Кивнул Козюлину, и надзиратели втащили длинный зеленый брезентовый мешок, в который засунули тело Ахата.

— Все… Пожалуй, пора шабашить… Козюлин, созвонись с крематорием, оформляйте наряд — и в путь…

Стивен Полк вернулся домой на рассвете и на автоответчике нашел звонок Дриста — он назначал ему срочное свидание В четыре часа в больнице Кони-Айленда. В кафе, в корпусе для посетителей. Полк удивился — он разговаривал с Дристом накануне своего выезда в Вашингтон на встречу с Фрилэндом. Ничего серьезного Дрист не сообщил, поэтому сейчас Полк обеспокоился, потому что после назначения места и времени рандеву Дрист сказал:

— Это серьезно… — Сделал коротенькую паузу и с истерическим смешком добавил: — Серьезно, как инфаркт миокарда…

И дал отбой.

Полк насторожился. Вчера они довольно долго разговаривали, и было ясно, что Дрист в своем поиске информации не сильно продвинулся. Хотя явно старался.

Полк не сомневался — Дрист что-то накопал. Разговор Дриста, удручающий союз криводушия и косноязычия, сводился к тому, что если ты сдаешь людей и торгуешь собой искренне, потому что это тебе доставляет удовольствие, то это страшная вина и неизмолимый грех… А если зарабатываешь себе этим просто на пропитание, на харчи, чтобы можно было прожить, то это ничего страшного — это нормальный бизнес. Все так делают, — убеждал Полка Дрист.

Полк деликатно объяснял ему разницу между предательством и помощью следствию против особо опасных преступников.

Во всяком случае, закончил Дрист оптимистически:

— Ай, Бог там, с верхотуры, с Эмпайр-Стейт-биддинга, смотрит же за нами? Наверное, без прокуроров и блатных разберется, у кого от грехов горб вырос, а у кого брюхо провалилось… Я за жизнь именно так понимаю…

Ясное дело, Дрист ничем не напоминал Полку Родиона Раскольникова, и его душевные метания были не связаны с убитой старухой брокершей. Но Полк подозревал, что там, на глубине, происходят какие-то невидимые с поверхности движения, в содержание которых он не проникает.

Хорошо зная этих людей, Полк опасался, что Дрист как-либо проколется или копы сольют блатным информацию, и боевой брайтонский народ не будет ждать, пока духовные искания Дриста разрешатся глубоким раскаянием. Скорее они обойдутся с ним, как с совсем другим Раскольниковым — Федором, то есть попросту выкинут его с пятого этажа…

Когда Полк уже подъезжал к госпиталю, ему позвонил по мобильнику Конолли:

— Большинство «пальцев», которые мы сняли в квартире Драпкина, принадлежат Сэму Лаксману…

— Дристу? — удивился Полк.

— Да, это его отпечатки. Есть следы двух неизвестных, все остальное — «пальцы» самого покойного. Ты что думаешь по этому поводу?

— Надеюсь, сейчас что-нибудь интересное узнаю… Я тебе позвоню часа через два…

Полк бросил машину на гостевом паркинге и отправился искать кафе.

В коридоре, отделенном от кафе стеклянной стеной, Полк уселся на стул под здоровенной искусственной пальмой — из обеденного зала его наверняка было не видно через бликующую перегородку. В кафе уже почти не осталось людей — гостевой прилив схлынул после ленча, и лавочка, работающая до пяти, готовилась к финалу. Дожидаться появления Дриста Полк решил в своем укрытии. Контроль за ситуацией надо сохранить за собой, не полагаясь на ненадежного друга Дриста, который сдает людей только из соображений пропитания.

Полк прислушивался к напряженному звону внутри себя. Он думал о вчерашнем разговоре с Фрилэндом, думал об отце, который учил его уметь достойно скучать — без тупости и истерики. Он думал о своей жизни, о своих делах, о Драпкине, о том, чем может закончиться история с Дристом, где-то там в России колотится Бастанян… Полк надеялся, что если удастся Дриста правильно провести по делу, то его можно будет уговорить выступить в закрытом слушании суда — там имя Дриста вообще не оглашается. Такая система была неоднократно опробована и называлась «Свидетель обвинения Джон Доу против организованной преступности».

Косая тень пересекла закатный солнечный свет, просвечивающий кафе насквозь, и нависла серым пятном над Полком. Тяжелоносый пожилой человек, похожий на усталого тапира, присел рядом и сказал по-русски:

— Жена болеет… Просто руки-ноги трусятся… Извиняюсь, я вам не помешаю?

Полк покачал головой. Тапир, у которого трусились руки-ноги, не нуждался в нем как в собеседнике. Тапиру хотелось, чтобы на расстоянии ярда был кто-то живой.

— Хотя если и помешаю? — задал он сам себе вопрос. — То что вам тогда делать? Будете жить как я — терпеть…