Чтение онлайн

Киммериец напряг мышцы. Он не стал отдирать гибкую петлю. Напротив — ухватился за живую веревку и с силой дернул ее, вырывая из горла твари.

Послышался неприятный чмокающий звук. Давление на шею ослабло, и в руках Конана остался язык неведомой твари.

Изо всех углов террасы послышалось угрожающее шипение. Беззубые рты распахивались, открывая багрово-сизые глотки.

Конан вновь и вновь ударял по упругим черным стеблям, среди которых скалились рты. Темные клочья, багрово-сизая кровь, изодранные куски- мяса, бывшие некогда языками и губами, — падали на пол, тут же засыхая и съеживаясь.

Неведомое существо еще пыталось нападать, но вскоре последние лохмотья изгороди упали вниз. Порыв ветра подхватил останки, превратившиеся в сухую пыль, и унес их в горы.

Северянин подошел к скрюченному телу врага. Теперь серая маска источала омерзительный запах. Сорвав ее, киммериец увидел сгнившую плоть, оскаленные зубы и сохранившиеся кое-где черные волосы, прилипшие к черепу.

Солнечный луч заглянул на опустевшую террасу, и в ответ на его приветствие из черной земли показались тоненькие зеленые ростки. Они увеличивались на глазах, наливались жизнью, и скоро хрустальный звон невидимых колокольчиков возвестил о том, что появились первые бутоны.

Один за другим распускались волшебные цветы — алые, голубые, нежно-фиолетовые. И вскоре на террасе вновь воцарились мир и покой, будто и не было хищных глаз, странных тварей, пришедших, чтобы убить Конана.

Рога Нергала, зачем мы поперлись в эту дурацкую поездку? Если бы Конан не видел перед собой Корделию, даже забудь он звук ее голоса (что, впрочем, вряд ли было возможно) — он и тогда ни терции ни сомневался бы, кто произнес эти красочные слова.

— Корделия, — с упреком ответил киммериец. — Когда я пару зим назад познакомился с твоей матерью, она была уверена, что ты поступила в жреческую школу в Тарантии, и учишься разным изящным искусствам. Что бы она сказала, услышь тебя сейчас?

— Надеюсь, ты ей ничего не брякнул? — с некоторой тревогой спросила девушка.

Она прекрасно знала, что Конан не из тех, кто распускает язык, и все же перспектива расстаться со своей маленькой тайной изрядно ее напугала.

— Нет, — сказал киммериец. — Правда, пришлось солгать, что пора выйти в сад принести жертву богам. Надеюсь, Кром простил меня за эту вольность. Но мне надо было остаться наедине, чтобы вдоволь похохотать.

— Посмеяться? — Корделия вспыхнула, как кхитайская черная пудра. — А что смешного? В детстве я три зимы училась при храме.

— Страшно даже подумать, чему, — ответил киммериец.

Крылатый паланкин нес их высоко над дорогой, посреди парадной процессии.

Во главе ее летел сапфировый дракон — символ мощи и процветания королевства. Люди, издали завидев чудовище, скидывали шапки и почтительно кланялись ему, приговаривая:

— Взгляни на нас, трехлапая жаба!

Считалось, что эти слова, произнесенные с закрытыми глазами, принесут человеку удачу и богатство, — когда крохотная капля волшебства упадет на него с широких крыльев дракона.

Гордая голова с умными, проницательными глазами поднималась на гибкой, изящной шее лебедя.

Каждая чешуйка казалась зеркалом, в которой отражается все мироздание. Длинный упругий хвост с каждым мгновением чертил па небе многоцветную радугу. Мало кто знал, что волшебное существо — на самом деле мираж, созданный чародеем Гроциусом и тремя придворными архимагами.

Никто не осмелился бы приручить сапфирового дракона, и тем более, пустить его во главе парадной процессии, в которой участвуют первые лица государства. Сделать так — было бы простым и эффективным способом избавиться ото всех них разом.

Вслед за иллюзией, летели всадники красных драконах — каждый в черном обсидиановом доспехе, с янтарной пикой и зачарованным мечом-гладиусом. Броня и оружие были благословлены Верховным жрецом Гаркванусом, и лик умершего жреца время от времени появлялся то над одним, то над другим рыцарем.

Затем следовали крылатые паланкины — тяжелые, выкованные из бронзы, и совсем невесомые, сотканные гигантскими шелкопрядами. В них восседали министры и советники, а впереди всех скользил Трибун Ортегиан, в экипаже из прозрачного ясеня, с радужным четырехкpылием бабочки.

Два отряда королевских грифонов, справа и слева, сопровождали высших сановником, позади летели Багряные Фениксы.

— Поистине необычный ритуал, друг мой Терранд, — заметил карла, кутаясь в тяжелы двойной вязки плед из шерсти мантикоры Правитель обычно набрасывал его, когда путешествовал в паланкине. Лишенный ног, он выглядел зловеще и грозно, когда покачивался над землей, — но сидя, приобретал вид совсем уж неприглядный, и предпочитал покрывало.

— Признаться, я так до сих пор и не уловил сущности нашей веры, хотя жрец Гаркванус — смилуйся над ним великий Радгуль-Йоро! — много раз пытался растолковать мне ее.

Народ, к которому принадлежал Ортегиан, жил на северо-востоке Валлардии, в небольшом ущелье. Местные жители редко встречались со своими соседями из других деревень, — что, несомненно, пошло на пользу обеим сторонам, поскольку необычный облик карликов не мог не вызывать омерзения, а порой и ненависти среди людей.

Даже сейчас, когда один из Гассиусов стал Трибуном, почти все его подданные верили, будто ноги он потерял в какой-то суровой битве — возможно, именно тогда, когда пал король Димитрис. Мало кто мог поверить, что сыны этого народа рождаются именно такими, а возможность, ходить заменяет им небольшой вихрь, вpащающийся под их, вроде бы обрубленным, телом.

В Ущелье исповедовали совсем иную религию, о которой никто в Валлардии не знал, да и вряд ли нашлось бы много людей, которым бы захотелось узнать ее подробности. На людях Ортегиан провозглашал хвалу Радгуль-Йоро и трехлапой жабе, однако что он думал о них на самом деле — не знал даже чародей Гроциус, от которого, казалось бы, не укрывалось ничто во дворце.

— Если боги даруют нам лишь то, что для нас лучше всего, почему люди оплакивают умерших? — спросил Трибун. — Ведь тот, кто покинул сей бренный, полный страданий мир, должен быть счастлив предстать перед ликом всевидящего Йоро.

— Это так, — буркнул Терраид, который поклонялся только одному кумиру — духу своего прадеда, Иберийского дракона.

Ортегиан продолжил, поправляя плед:

— Так почему же мы оплакиваем их судьбу, если считаем себя верующими? Не выходит ли так, что те, кто и правда почитает Радгуля и жабу, должны искренне радоваться смерти тех, кого любят, — а также всячески приближать их кончину, чтобы подарить им счастье?

Терранд ничего не ответил, ибо полагал, что жизнь даруется сильным, а смерть — слабым, потому нет смысла жалеть тех, кто умер, ибо они столь же недостойны жить, как навоз не может превратиться в благородный металл.