Чтение онлайн

— Хватит! — заорал я и выдавил увесистую какашку на его клиновидный баклажан. Однако я имел дело с бывшим магистром сексуальной масонерии. Проворно запустив свою искусную закидушку по спирали, он сломил сопротивление и, переложив говно в руку, размазал его мне по лицу — дабы научить хорошим манерам, как он выразился.

Но, несмотря на его ловкость, я все же олицетворял непробиваемую британскую упертость. Вниз по своей порванной прямой кишке я запускал одну какашку за другой, а он сметал их и возобновлял атаку. Вот так диковинная коллизия! Однако ум и сноровка всегда побеждают грубое упрямство, и я прибег к хитрости.

— Архиепископ! — взмолился я, очищая рот от роскошных шматков кала, которыми он так щедро меня обмазывал, — вы остановились на самом интересном месте своего рассказа!

— Сын мой, ты победил! Тщеславие всегда пересиливало во мне даже чистейшие и глубочайшие любовные порывы. Продолжим!

Он грациозно слез с моей спины, предоставив мне самому вытаскивать усталый и взмокший ахтерштевень из джентльменского любовного прохода ласковой козы (о которой, бьюсь об заклад, мои читатели уже забыли, ибо я и сам почти забыл). Архиепископ прокашлялся и начал так:

— Первая реальная сцена страсти, которую я лицезрел, была такова. Как–то раз я остался дома один и, устав от заточения, решил прогуляться по улице. Не успел я отойти далеко, как мое внимание привлекло небольшое здание благотворительной школы из оцинкованного железа. К моему удивлению, дверь оказалась приоткрыта, и я услышал хорошо знакомые интонации проповедника Армии спасения, кричавшего с кафедры: Кто б ты ни был — заходи!

Я увидел, что длинные скамьи в центре зала убраны и заменены матрасами, а на них возлежат многие мои деревенские друзья. Я заметил Алека и Аду, Берти и Бобину, Виктора, Вивьен, Гарри, Герминию, Джона, Дженни, Ездру, Евангелину, Жана, Жаклин, Зино, Зельму, Исаака, Ивонну, Йорика, Йолу, Карла, Клару, Луиса, Лору, Мартина, Мод, Норманна, Нелли, Октавиуса, Ольгу, Питера, Полли, Роберта, Рози, Сэмюеля, Сибил, Томаса, Таис, Ульрика, Урсулу, Фрэнка, Фанни, Хораса, Хильду, Чарльза, Чарити, Шона, Шарлотту, Эдварда, Этель, Юджина и Юну.

— Давайте дурахерачиться! — сказала Фанни хриплым от похоти голосом, искаженным из–за Мартинова щекотильника, натиравшего ей гланды.

Позы были такие:

Алекс засунул средний палец в Адину ловушку для угрей и зажал локтевым сгибом корешок Берти. Он также крепко удерживал в ладони большим пальцем атенеум Виктора. Его указательный палец щекотал Бобинин похотник, а между средним и безымянным вибрировала Гаррина третья нога. Мушмула Вивьен тащилась от его костяшек. С левой рукой дела обстояли аналогично — с заменой имен на Герминию, Джона, Ездру, Дженни, Жана и Жаклин. Зельма с Ивонной вцепились своими раззявленными капустными грядками в обе его лопатки, а Йола и Клара занимались его локтевыми суставами. Зино и Исаак засунули свои барабанные палочки ему в рот, Лора предалась носоебле, тогда как Йорик и Карл имели его под мышками, а Луис и Мартин — за ушами. Мод взяла его баранью ножку, как говорится, в свой карман, ибо ее сифилитичная шахна заглотнула ее целиком. Его анус приютил Нормана, а Октавиус со своим крошечным, хотя и мощным буравчиком наслаждался его пупком. Питер и Роберт содомили его ноги, а Сэмюель и Томас — коленные сгибы. Нелли, Ольге, Полли, Рози и Сибил достались пять пальцев и пятка его левой ступни, а на правой расселись Таис, Урсула, Хильда, Чарити и Шарлотта. Этель и Юна бешено дрочили себя о его чувственные коленные чашечки.

Ульрик, Фрэнк и Хорас оттопыривались по–взрослому между пальцами его левой ноги, а Чарльз, Шон и Эдвард оказывали ту же любезную услугу пальцам правой.

Один лишь Юджин оставался безутешным, но этот нежный и смышленый паренек, сложив ступни вместе, задавал капитальную ебаторию своему перевозбужденному поскребышу.

По команде начался амурный штурм, и по команде же пятьдесят два любовника кончили с одновременным сладострастным воплем.

Неожиданно я обвафлился от всей души. Вот к чему приводит общественное движение! — подумал я, с детства отличаясь остроумием.

— Господи, Галахад, — сказала потом матушка, — как чудесно накрахмалилось твое белье на этой неделе…

— Сын мой, — продолжил почтенный муж, — прежде чем я поведу свой волнующий рассказ дальше, позволь познакомить тебя с ученым хряком. Это животное выдрессировал мой старинный друг лорд Б…, и оно является, пожалуй, самой изысканной жемчужиной моей коллекции. Давай подойдем ближе!

Мы подошли, и скотина, вопреки всем ожиданиям, предоставила мне свой огузок для пристального изучения. Минуту помедлив, хряк громко и недовольно хрюкнул и поковылял к столу, на котором выбрал карточку с надписью: Поцелуй меня в жопу. Я сконфуженно отступил. Тогда это обаятельное животное, по знаку хозяина, взгромоздилось на самую жирную из тех продажных баб, которых Архиепископу нравилось укладывать на пол, и продемонстрировал великолепный мясистый шланг около четырнадцати дюймов длиной. Баба лежала на спине, широко раздвинув и подняв ноги. Одним прыжком скотина засадила свою кувалду в ее податливую киску, аккомпанируя себе на концертино. Похоже, в обоих искусствах хряк был таким докой, что баба под ним начала извиваться от восторга и в исступлении лизать похотливым языком рыло чудища, пока этот откормленный на убой свинтус (экстаз померк уж по краям, как пишет Браунинг о радуге [9] ) не подсунул ей желе вместо сока, и наша идеальная пара повалилась на пол в экстазе восхитительного оргазма. Концертино тоже рухнуло, выдавив из себя протяжный, жалобный вздох, из чего помешанный на ономатопее [10] платоник, начитавшийся Корнелия Агриппы [11] и Парацельса [12] , наверняка, заключил бы, что инструмент основательно вздрочнул.

Придя в чувство, животное стало подбирать со стола медные таблички: Фетишист, Садист, Мужелюб, Ураноложец и прочие термины из совершенной классификации Джона Аддингтона Саймондса [13] . На Мазохисте баба закричала:

— Это я!

Мастер Свинтус поднял переднюю лапу и шарахнул ее по носу.

— Хорошо–то как! — пробормотала она, когда умная тварь села на задние лапы и сплясала непристойнейший кордакс [14] на ее брюхе, раздутом восьмимесячным младенцем. (Поди, от верблюда, — прошептал Архиепископ, — поживем–увидим.) Поскольку танец, безусловно, оцененный по достоинству, не привел к мгновенному повторному оргазму, хряка осенила блестящая мысль. Он взял табличку с надписью Копрофил. С восторженным воплем будущая мамаша взмолилась, чтобы он вел себя как можно грязнее. Хряк повиновался. Из его мокрого поца с головокружительной скоростью хлынула горячая, пенистая, тугая струя зеленоватой мочи, а из его розовой сраки полились крахмалистые полужидкие фекалии, которые ассоциируются у нас с помойной диетой.

Вонь стояла нестерпимая. Минуты бежали стремительно, а непревзойденный мочевой пузырь нечистого животного семитов и мусульман непрерывно извергал журчащие ручьи. В жадном рту девчушки пенились и вскипали перехлестывающие валы, поскольку ее горло, как она ни старалась (а она изо всех сил пыталась заглотнуть побольше этой слизкой гадости, заметно расширяя просвет), — горло ее оставалось слишком узким для устрашающего потока мочи, которым ее потчевал чересчур услужливый любовник. Ее минжа тоже переливалась через края чемпионского табурета.

— Всю часовню затопили, — прошептал Архиепископ. — Теперь придется проводить дополнительное собрание в сраке.

Разумеется, эта возвышенная девушка сосредоточилась теперь на указанной части тела. Благодаря своему несравненному дару всасывания, которым после многолетней практики и в силу некой врожденной склонности овладела ее прямая кишка, девчурка проглотила бoльшую часть фекалий, ну а всякие неучтенные пустячки застряли в ее пышных и курчавых лобковых волосах. Я не смог сдержать бурный восторг, и мой шип–во–плоти прорвал гульфик: пуговицы были пришиты небрежно, ибо матушка моя чрезмерно распалялась, когда я робко лизал ей случайно оголившийся клитор, а потому не уделяла пристального внимания куда менее пленительным швейным занятиям. Вцепившись в его упругое достоинство, я заорал:

— Дай мне эту жопенцию, о свинья из свиней! Надрессированное животное показало карточку: Чью?

Передо мною встала дилемма. Разумеется, я имел в виду девичью, но, сказав об этом теперь, оскорбил бы и, возможно, даже разъярил того, к кому питал глубокое почтение. С другой стороны, оказав ему благосклонность, я лишил бы себя величайшего удовольствия вылизать говнодырку леди. Так что я вновь пустился на хитрость. Глаза у девушки по–прежнему щипало от едкой урины ее четвероногого друга, и с достаточной уверенностью в своей безнаказанности я указал на собственный шанкр и табличку Мазохист. Хряк подобрал с пола концертино. С глубокой тоской и грустью заиграл он Слишком поздно, или слишком рано, косясь на книжную полку, где стоял трактат о сифилисе: совсем уж явное указание, что единственным доказательством излечения служит повторная инфекция.