Чтение онлайн

Несколько минут я пролежал неподвижно, гадая, не был ли этот сон приветом из прошлого. Прошлое я помнил плохо, — точнее сказать, не помнил вообще. «Такое бывает, — сказал мне при первом обследовании молодой синеглазый врач, — если из места с нестабильной реальностью явиться в место, из которого исходят волны Изменений. Удивительно, как ты вообще сумел пробиться…» Я вспоминал того врача с благодарностью — он единственный удосужился объяснить хоть что-то растерянному тринадцатилетнему пареньку. Во время обследований выяснилось, что я транзитник. Мне об этом сообщили не сразу. В промежутке были четыре года в спецшколе-интернате южного сектора, которые я провёл будто в вакууме, отгороженный от остальных ребят прочной стенкой одиночества. Интернат был малочисленный, городские дети казались мне чужаками, да и как я мог подружиться с кем-то, если и сам точно не знал, кто я и что из себя представляю? Нельзя сказать, что жизнь в интернате сильно меня тяготила, но общага транзитников дала мне то, в чём я больше всего нуждался — чувство локтя, атмосферу товарищества, слабым электрическим полем которой было пронизано трёхэтажное обшарпанное здание. И вот теперь этот сон, со всплывшим из глубин памяти словечком моего детства… Пацан, поднявший кверху мизинец и сказавший «уль», давал тем самым торжественное обещание, что говорит правду и не намерен причинять никому вреда. Сейчас мне казалось, что я всегда это помнил.

Но если сон так точен в мелочах, не было ли в реальности и всего остального? Неужели я родом из места, где ярко светит солнце и трава растёт как придётся? Вскочив с разворошённой постели, я прислонился лбом к прохладному оконному пластику. За окном стоял вечный весенне-осенний сезон. Пена хлестала из широких воронок водосточных труб; дождевые потоки затопили отведённые им желобки и претендовали уже на всю проезжую часть. Побочный эффект, мать его так… Откуда на маленьком клочке земного шара столько воды?

Я раздражённо отвернулся от окна. Кое-как заправил постель, натянул свежую майку и джинсы и вышел из комнаты. Полутёмный захламлённый коридор был пуст, но из холла, расположенного напротив лестничной площадки, долетали приглушённые обрывки фраз.

— Да дёрганый такой, ты наверняка его видел. Полгода назад, в товарищеском матче, он выбил зуб Марику Открывашке…

— Ну, вопли Марика я, допустим, помню…

— А я хорошо помню эту рожу в баре. Он явился туда сразу после драки, как ни в чём не бывало…

— Вооот! Я всегда говорил, что у утильщиков не все дома…

— Кого обсуждаем? — осведомился я, достигнув холла. Там, возле столика, придвинутого к кожаному дивану, шла игра в дурачка. Играли Заши, Перестарок и Тимур Акимов. Телевизор с отключённым звуком показывал какую-то рекламу.

— Привет, соня! — трубно воскликнул Заши, а Перестарок с ехидным смешком ответил:

— У утильщиков дезертир появился. Подозреваемый в подрыве Купола-один.

Сердце моё со всей дури ухнуло по рёбрам, а потом от нехорошего предчувствия скользнуло куда-то вниз. И, словно в ответ на это, глухой перестук донёсся из-под пола. Как будто там обрушились и покатились в разные стороны тяжёлые шары.

— Некто Рем Серебряков, — добавил Заши. — Его харю теперь каждый час по телеку показывают.

— В смысле? — выдавил я, напрасно озираясь в поисках какого-нибудь стула.

— Призывают граждан к бдительности, — разъяснил Тимур. — Каждый, кто его видел, обязан позвонить в Службу безопасности. Да вот, пожалуйста… — Он махнул рукой в сторону телевизора. Фотография дезертира была нечёткой, как будто по ней грязной тряпкой повозили. Но я моментально его узнал. Тот рыжий террорист, общение с которым едва не стоило мне жизни. По нижнему краю экрана бежали быстрые титры — призыв к взаимопомощи и сотрудничеству.

— Понеслось говно по трубам, — пробормотал Перестарок, ни к кому конкретно не обращаясь. — Предлагаю сосредоточиться на картах.

— Принято! — бодро ответил Заши. И Акимов добавил:

— Единогласно.

Я встал спиной к телевизору и, чтобы отвлечься от бури в душе, начал наблюдать за этой троицей. Они забавно смотрелись вместе. Круглолицый румяный Заши, который с азартом шлёпал о столешницу каждого нового козыря; худой морщинистый Перестарок, с ехидцей цедящий «а вот нате вам», и поджарый красавец Акимов, новичок позеленее меня, но уже — один из лучших игроков Арены. Под полом кто-то бумкал, стучал и ворочался. Я сказал:

— Что-то он сегодня разошёлся…

— Кто? — удивился Акимов.

— Барабашка, — вместо меня ответил Заши.

— Это кличка такая или…

Перестарок коротко хохотнул.

— Да нет, — терпеливо разъяснил Заши. — Самая натуральная техножизнь.

— Биоткань в коммуникации просочилась, — добавил Перестарок. — Ну, слышал небось, так бывает.

Тимур, потерявший интерес к игре, бросил карты на стол.

— Ничего не понимаю, — озадаченно сказал он. — Их же сжигают, когда они… ну, это самое…

— Некоторые сбегают, — философски заметил Перестарок. — Перед самой утилизацией. Чувствительные, гады…

— И вы не вызвали службу ДУОБТ? — спросил Тимур, как мне показалось, с неподдельным ужасом.

— Им тут делать нечего, — сказал Перестарок. Сказал, как отрезал. Тимур сразу сбавил обороты. Но озадаченности в его глазах только прибавилось. Я и сам толком не понимал, почему транзитники недолюбливают утильщиков. Неприязнь эта была настолько застарелой, что сделалась частью традиции. Как любая традиция, она располагалась за пределами логики, и я принял её безоговорочно, когда ещё только-только приживался в общаге. Тимур, в отличие от меня, пытался спорить.

— Но ведь есть же правила, в конце концов! Просроченная биоткань бывает опасна. Если вы не хотите впутывать утильщиков, почему бы самим не выкурить этого… барабашку?

В дальнем конце холла пискнул телефон. Заши, вставая, заметил:

— А как его выкурить, когда подвалы и канализация — его дом родной? Скорее, он сам нас выкурит… в три затяжки… — И добавил в снятую трубку:

— Алло, я слушаю…

— Живи сам и давай жить другим, — чуть понизив голос, заключил Перестарок. — Отличное старинное правило.

— Это если считать их живыми, — возразил Акимов, но как-то неуверенно.

— Живут ли бактерии, звери, птицы?

— Камни, — подсказал я. — Вещества…

— Это, Бор, уже не метафизика, а метахимия, — Перестарок помотал головой. — Мы не знаем, как именно биоткань ощущает своё бытие, но то, что она обладает инстинктом самосохранения, вообще-то говорит в её пользу. Вот этот барабашка, допустим… Он никому особо не докучает. Некий пугливый, почти незаметный домашний дух.

— Вроде домового, — вставил я.

— Вот-вот, — поддакнул Перестарок. — Домовых поили молоком, насколько я помню.

— Вам бы публичные лекции читать, — сказал я с искренним уважением. За спиной Заши, заканчивая разговор, приглушённо бубнил в трубку: «Угу… Хорошо… Понял…»

— И всё равно, — упрямо заметил Тимур. — Есть в этом соседстве что-то неуютное.

Заши с демонстративным клацаньем вернул телефон на подставку. Мы все уставились на него.

— Звонил Зенон, — замогильным тоном сообщил он. — Сделал несколько распоряжений. Первое, — Заши загнул палец, — впускать только своих. Второе: самим никуда не ходить. Третье…