Чтение онлайн

Сколько лет алкоголь давал мне убежище от боли; столько лет, что я забыла, каков на самом деле этот мир. В нем так много боли, что я не представляю, как в нем существуют люди, которые никогда ничего не употребляют. Что это за порода людей? Может, они, как дети, осиянные особым светом, может, вокруг них защитное поле? А может, они грубы, как картофель в мундире или даже как кокосовые орехи?.. В этом мире так много страха, что каждую минуту ко мне возвращается одна и та же мысль: я не знаю, как мне прожить эту жизнь до конца, она невыносима, а у меня нет даже сигарет. Может, не стоило отказываться от всего сразу.

Эту мысль надо прогнать. Надо думать о Йоши, о маме. Самое первое воспоминание о том, как хороша телесная близость с человеком. Мне шесть лет, и мы с мамой в душевой на работе у отца. В нашей коммуналке нет ванной комнаты, только две раковины в кухне на шесть семей. Раз в неделю мы кладем мочалку и полотенца в старый пузатый папин портфель и идем мыться в Горэлектросеть. Мама раздевается, помогает раздеться мне, а потом берет меня на руки. Этот миг стоит того, чтобы ждать его целую неделю. Мамина молочная кожа, ее роскошное, щедрое тепло. Она была чуть моложе, чем я сейчас.

Йоши так похож на мою маму. Не всегда, конечно. Но я точно знаю: у него внутри есть какой-то модуль нежности, в точности совпадающий с маминым, возможно, из одной партии. Я узнаю эту манеру обнимать двумя руками мою голову и целовать макушку. Я узнаю эту улыбку — когда я без причины хнычу и капризничаю, вместо насупленных в гримасе показной строгости бровей я вижу, как Йоши мне улыбается. Самой доброй, самой солнечной, всепрощающей улыбкой. Так сладко плакать с ним рядом. Сейчас я не плачу только потому, что жду, когда он придет.

Я заново обнаружила в себе какую-то слезливость, необычную даже для меня. Это бывает со мной очень редко, в основном перед телевизором. Впервые это случилось в больнице. Каждый вечер в холле дамы из числа ходячих собирались для просмотра очередной серии фильма «Морена Клара». Тогда перед фильмом шел старый диснеевский мультик времен мировой войны. Два самолета встретились и полюбили друг друга, а потом у них народилась куча маленьких самолетиков для ВВС США. История так тронула меня, что я расплакалась, хотя это был не Белый Бим Черное Ухо и не что-нибудь в этом роде.

Так вот, сегодня я плакала над передачей «Экстрим Мэйковер», видя, как пожилая женщина радуется, узнав, что попала на программу, и теперь ей сделают новый нос, новые зубы и даже новый зад. Она беспрестанно повторяла: «Господь услышал мои молитвы!» И, утирая слезы счастливого сопереживания, я думала, что у нее была тяжелая и долгая жизнь, она растила детей, заботилась о них, зарабатывала на хлеб в поте лица и все это время молилась, чтобы Господь послал ей новую жопу, лучше прежней. Она мечтала надеть туфли на высоких каблуках и пройтись по родному городку, сверкая ослепительной новой жопой. Она точно знала, чего хочет, и, уж поверьте, в ее жизни не было места этим иррациональным страхам, этой мучительной ипохондрии, превращающей меня в лужу подтаявшего желе.

Разумеется, я не выдерживаю и иду за сигаретами. Магазин не близко; я шаркаю ногами по укатанному снегу, чувствуя каждый сустав, каждый позвонок. Мне тысяча лет, и я могу рассыпаться от любого неосторожного движения.

Как было бы славно полностью сменить реальную жизнь на виртуальную. Слиться с выдуманным образом в ЖЖ, стать пушистым рыжим ангелом, вербальным источником чужой радости. Мой передатчик вечно наполнял бы эфир словами, а приемник всегда работал на волне благодарности и восхищения. В прежние времена люди были сильными и пламенными; если уж они продавали душу Дьяволу, то за вполне осязаемые вещи. Я, конечно, понимаю, что в большинстве случаев Перекресток для блюзмена — лишь метафора. И все же сто лет назад никто не отправился бы на Перекресток ради того, чтобы стать литературным персонажем. А сегодня торговля душами идет прямо по проводам и каналам спутниковой связи. Нет нужды отрывать себя от кресла перед монитором, и нет такого Перекрестка, на котором Незнакомец предложил бы мне скрепить Договор кровью. Потому что моя душа в двоичном коде уже выставлена на интернет-аукционе. Дело за малым: избавиться от телесной оболочки с ее пораженными клетками, с мертвыми нейронами, кариозными полостями, атрофированными тканями и ороговевшими частицами. Тогда я стала бы чистым эфирным созданием, искрой вселенской любви; если бы даже со мной происходило что-нибудь плохое, это было бы как бы немного не всерьез, такие посты можно было бы проскролливать без ущерба для здоровья.

Эта мысль утешает меня, мысль о том, что я превращаюсь в чистое искусство, оставляя вокруг себя в реале лишь самое необходимое. Это воплощение в жизнь моей идеи фикс об идеальном вычитании, о сведении самого себя к великолепному, совершенному минимуму. Мне уже почти хорошо. Пойду пожарю рыбную котлетку.

И вот со своим первым мужчиной я вкусила плод с древа познания добра и зла. Добро было в том, что я внушаю глубокие чувства. Зло было в том, что близость мужчины не избавляет от иррационального ужаса. А я так надеялась.

Мы учились в одном — выпускном — классе. На переменах целовались прямо в школьном коридоре. Иногда в раздевалке я находила свое пальто завернутым в его шубу, застегнутую на все пуговицы: одноклассницы завидовали. Он пригласил меня встретить вместе старый Новый год. Я твердо решила расстаться с девственностью при первом удобном случае, поэтому недолго думая согласилась. Но дело было в Советском Союзе (моя милая потерянная родина, на которую никогда не вернуться!), и я целомудренно прихватила с собой ночную рубашку из белой марлевки в голубых цветочках и с оборками. Раздеться догола в тот раз так и не решилась, поэтому девственность временно осталась при мне: моя ночнушка не вызвала в мальчике желания.

И целую четверть — будничный дневной секс после уроков. Он занимался стендовой стрельбой и так хотел произвести на меня впечатление, что иногда устраивал пальбу из ружья прямо у себя в комнате. Мы слушали поочередно свои любимые пластинки — Лед Зеппелин (мою) и Юрия Лозу (его). На весенние каникулы он пригласил меня в путешествие. Мама не отпустила, и я уехала без разрешения.

Прекрасный изразцовый Самарканд, густо заплеванный насваем. Голубые купола. Персики в цвету. Навруз: руки местных женщин раскрашены хной, местные мужчины готовятся резать русских. Жар под сорок и кровь носом, безудержным потоком, «скорая помощь», я валяюсь на диване, бледная как полотно, обложенная окровавленным тряпьем, и потолок надо мной вращается со скоростью лопастей вентилятора. Мы занимаемся любовью целые ночи напролет, нам нужно успеть как можно больше, потому что скоро, очень скоро я покину его, и мы оба об этом знаем. На площади Регистан мы находим случайно незапертую дверь внизу одного из минаретов. Внутри — полуразрушенная винтовая лестница, крошащаяся и осыпающаяся под ногами, летучие мыши, жуткие и молниеносные, и запах — наверное, так пахнет само Время. А на самом верху теплый апрельский ветер. В былые времена с минаретов бросали женщин, которые были неверны своим мужчинам. Иногда я думаю, что мне следовало умереть именно в тот день и именно так. К сожалению, смерть — не та вещь, которая может послужить уроком на будущее.

Поздним вечером курим на детской площадке. С крыши светят накрест два прожектора. В лучах чернеют мокрые ветки и носятся все те же летучие мыши. Инфернальную картину довершает внушительных размеров бюст В. И. Ленина — в чертах его лица явно угадывается примесь узбекской крови. Я собираюсь оставить мальчика, и это со мной в первый раз. Я и понятия не имею о том, как сильно полюблю вкус этих слез. О том, что однажды, спустя шестнадцать лет, записывая эту историю, почувствую во рту их карамельную сладость.

В Сибири мела пурга. Толмачево не приняло наш самолет; мы долетели до Томска и восемь часов просидели в аэропорту — молча, каждый со своими мыслями.

Мы скверно расстались. Однажды он устроил истерику из-за того, что я отказалась пойти с ним за покупками. Хладнокровие, с которым я взирала на то, как он швырял школьным чемоданчиком системы «дипломат», совершенно вывело его из себя. Он ударил меня на виду у всех одноклассников. Шляпка упала с моей головы и покатилась по трамвайным путям. Я бежала за катящейся шляпкой, смутно надеясь, что меня собьет трамвай, таким образом избавив от позора.