Резиновый бэби (сборник)
Шрифт:
– Что вы это себе позволяете?
Старуха, стоящая за женщиной в сером пальто, дернула мужика за хлястик – тот вывернулся, широко отмахнулся от старухи и опять уперся в серую спину.
– Па-ай-дем! Ты че-го! Хри-и-истом Бо-о-огом прошу!
– Че прицепились, мужчина! – взмолилась женщина, взглядом обводя очередь – искала поддержку. – Я вас знать не знаю! Напились, ведите себя прилично!
Мужчина упрямо, как бык, закачал низко опущенной головою.
– Па-а-айдем до-о-омой! Че, как чу-жа-а-ая!
– Так я тебе и есть чужая! – Она замахнулась на него сумкой.
– Па-а-айдем, па-а-айдем... – все тише ныл мужик, потом бессильно махнул рукой, развернулся и пошел прочь от очереди, назад вдоль неровного забора. Очередь затихла и смотрела ему вслед.
Даже Антонина застыла с миской в одной руке и замусоленной гирей в другой.
Пьяный совсем сгорбился, его то и дело прижимало к забору. Тощая задница болталась в широких штанах. Он двигался медленно, шевелил пальцами, потертые локти то и дело взлетали, как тощие крылья. А когда очередь дошла уже до унылой женщины в сером пальто, она вдруг развернулась и, будто совсем забыв про ягоду, вышла из очереди и пошла за ним, старательно обходя лужи.
Глядя в спины пьяного и женщины, которая шла медленно, не догоняя его, но и не отставая, Антонина вдруг как опомнилась, – бросила миску, гирю, сложила рупором грязные руки и закричала:
– Жен-щи-на! Где ва-ша жен-ская гор-дость!
Вечером того же дня она переоделась, намыла литровую банку черешни и пошла к Кольке – проведать, как он, странный человек, поживает.
БРЮГГЕ – САН-ПЕДРО
Дом на набережной Стинхоуверсдик одной своей стороной выходил на канал, другой – на рынок. Там сильно пахло йодом и рыбьим жиром. В дни каникул и отпусков здесь всегда шумели туристы. Толкались среди каменных рядов с колоннадой, но ничего не брали. Просто глазели на всякую живность, разложенную на толченом льду. С девяти утра по каналу начинали шнырять прогулочные катера с громкоголосыми гидами, а по брусчатым улицам выезжали запряженные в экипажи лошади и возили желающих по средневековому центру. Дни затишья бывали здесь поздней осенью – и еще ранней мокрой весной.
Дом был старый, но крепкий и как-то весь на виду. И только одно очень небольшое окно из кухни выходило в тихий соседский садик – клочок зеленой травы с неряшливо подстриженными деревцами вдоль высокого каменного забора. Именно около этого окна стояла женщина с усталым лицом и нарезала твердый сыр цвета слоновой кости. Глаза у нее были редкого цвета – зеленого, чуть в желтизну. Она тяжело наваливалась на нож, пока он не касался доски, потом аккуратно откладывала в сторону тонкую пластину сыра и останавливалась передохнуть, глядя в это окно. Вернее, в ту его небольшую полоску, что не закрывала кружевная занавеска, которую ее мать купила в Брюсселе лет пятьдесят назад, в лавке «Dentelles» в галерее «De la Reine».
В окно видно было немного. Там топтались по траве мужские ботинки. Кожаные недешевые ботинки. Было слышно, что льется вода и капли оставляют на коже темный след. Лив вздохнула. Как можно поливать газон в ботинках? С ума сойти. Все-таки мужики созданы либо совсем из другого материала, либо для чего-то совсем другого – какой-то странной, ей вовсе непонятной миссии. Мужа у нее не было, но она достаточно наслушалась от собственных сестер всяких историй, и очевидно было одно: жить с существом такого рода ей – невозможно. Ну невозможно, и все! Конечно, у нее случались ухажеры, когда она была помоложе и поглупее, и даже один совсем было у нее поселился, но скоро себя выдал, и после этого провести ее стало сложно. Он бросил в стиральную машину свои носки вместе с наволочками и потом долго не мог понять, что же так ее возмутило... А, например, соседка по дому миссис Мемлинг вечно ищет пару к носкам своего волосатого мужа, так как он никогда не складывает их один в другой! Нет, они явно засланы сюда – нарушать порядок и вносить в жизнь суету, грязь и вонь! Вот как можно было додуматься выйти поливать газон в кожаных, еще не старых ботинках? Они тут же намокнут, а если потом их и высушить, то кожа все равно навсегда останется тусклой и ломкой! Лив еще раз вздохнула, отодвинула в сторону чайник на маленьких бронзовых ножках и снова налегла на нож.
Она приехала к матери два дня назад, после того как ей позвонила Лея, и все эти дни мыла дом. Мать вот уже три года жила одна – после того как вышла замуж самая младшая из них, Лота, и за эти три года здесь все постепенно покрылось трудно отмывающейся пленкой, имя которой – старость. Донышки чашек, блюдец и тарелок, плита, раковины вокруг сливов, и даже щели в столешнице обеденного стола тоже были забиты ее более плотной разновидностью.
Два года назад наконец наняли уборщицу, но та делала все кое-как, а мать стеснялась с ней об этом поговорить. Ей было неудобно. До того самого дня, когда она упала и сломала шейку бедра, она сама пыталась все сделать до прихода нерадивой работницы. Чтобы та не подумала, что мать какая-нибудь грязнуля.
Но сейчас все уже было серьезно. И поэтому они здесь собрались, все три сестры. Отложив свои дела.
Открылась дверь, и в кухню вошла Лея, – она была чуть младше, с точно такими же зелеными глазами. Вошла, села и положила на стол длинные руки. За ней появилась девочка лет десяти. Девочка легла животом на подоконник и начала пальцем водить по стеклу, рисуя контуры видимых через него предметов.
– Сколько себя помню, здесь всегда были тупые ножи! – Лив опять навалилась на сыр.
– Не знаю, что и делать?! Я даже билет ее сдать не могу! – Лея кивнула в сторону девочки. – Такой идиотизм!
– Да чего ты? Пусть едет!
– А если что с мамой?
– Пусть едет. Но почему так далеко-то?!
– Потому что ее бесплатно берут! А они там всегда отдыхают!
– Десять часов лететь, что ли?
– Что-то вроде того!
– Ну раз уже давно договорились!
– Да и эта миссис Ван де Вурде – ей шиш что объяснишь! У нее вся жизнь по часам расписана! – Лея постучала ладонью по столу. – В кои-то веки согласилась взять мою с ними на отдых, и теперь отказаться...
– Тем более!
– Кто сейчас наверху?
– Лота.
– Опять со своим идиотизмом?
– Наверное...
– Зачем мать вообще согласилась на этот бред?
– Чтобы, когда кот умрет, захоронить его на специальном кладбище для животных... Со всеми там почестями, что для них, для котов, приняты...
– Бред!
– А что... Ты хочешь за это платить?
– Нет, конечно!
– Вот и я – нет! А у Лоты, сама знаешь...
– Знаю.
– А мать хочет.
– Мам, можно я к бабушке? – Девочка заложила руки за спину, и стали видны две острые ключицы.
– Как все невовремя!
– Это никогда не бывает вовремя!
– Может, еще обойдется? – Лея опять посмотрела на девочку.
– Конечно. Пусть едет!
– Ты же видишь, какая она! Ей нужно на солнце!
– Не волнуйся, пусть едет, мы тут сами разберемся...
Девочка тихо прошла по лестнице на второй этаж.
Бабушка лежала в своей комнате и желтыми пергаментными руками теребила край одеяла. Она уже с трудом говорила, растягивала слова, рот ее чуть перекашивался вправо. Но сознание было абсолютно ясное.
У изголовья кровати сидела молодая женщина лет тридцати, очень похожая на женщин из кухни.
– Лота! – тихо позвала девочка, на что та посмотрела и грустно улыбнулась.
Старуха тоже повернулась к вошедшей, с плеча у нее сползла рубаха. Девочка опустила глаза, а Лота поправила рубашку и убрала с лица матери непослушные волосы.
Девочка медленно обошла кровать с другой стороны и дотронулась до бабушкиной руки. Кожа была похожа на вощеную бумагу, желтую, полупрозрачную, на ощупь была гладкой, как шелковый чулок, одетый на слишком худую ногу. Она собиралась под ладонью миллионами складочек и двигалась по руке совершенно свободно.