Чтение онлайн

— Меня тошнит от твоего присутствия, — сказал Берли хриплым сдавленным голосом. — Меня тошнит от одного твоего вида.

— Может, и так, — равнодушно согласился Энгелберт, — но если меня не будет, вам будет еще хуже. Я думаю, так.

Тав, единственный из людей Берли, который хоть немного говорил по-немецки, ухмыльнулся. Берли резко обернулся к нему.

— Думаешь, это смешно?

— Нет, босс, — ответил Тав, сразу посерьезнев. — Но зачем на него наезжать? Хочешь его прогнать?

— Точно, босс, — согласился Кон. — Если бы не булочник, мы бы уже сдохли тут от голода. Этот здоровенный болван — единственная причина, по которой мы до сих пор живы.

— Это жизнь, по-твоему! — рявкнул Берли.

— Полегче, босс, — сказал Кон, поднимая руки. — Я не имел в виду ничего такого.

Берли пристально оглядел своих приспешников. В другом конце камеры Декс и Мэл выбрались из своих гнезд; эти двое ничего не сказали, но по выражениям их лиц было ясно, что они разделяют чувства своих товарищей.

Тем временем Этцель вытащил из сумки колбасу и начал ее раздавать.

— Это тебе, — сказал он, передавая Кону продолговатый сверток. — А это — вам, — вручил каждому его долю провизии.

Берли отказался принять сверток. Подержав колбасу некоторое время на весу, булочник слегка пожал плечами и положил сверток к ногам Его Светлости.

— Думаю, позже ты передумаешь. — Он отвернулся и продолжил разгружать мешок с едой. Свежий хлеб, приплюснутые шарики сыра, несколько пучков моркови и сельдерея, кувшинчики пива, кусочки масла и твердое печенье из кладовой «Гранд Империал». Все это он сложил аккуратной кучкой, а затем объявил: — Лето в этом году выдалось хорошее. Урожай хороший. Скоро у нас будут яблоки и груши, ежевика, овощи и новый сыр. Как смогу, принесу.

— Нет, — сказал ему Берли, выходя вперед. — Больше не приходи. Не хочу я твоей еды… и всяких твоих добрых дел. Слышишь? Вообще ничего от тебя не хочу!

Заслышав возбужденные голоса, ленивый тюремщик приоткрыл дверь и сунул голову в камеру.

— Что тут у вас происходит?

— Пошел вон! — заорал Берли. — Уходи, и чтоб я тебя больше не видел!

Тюремщик шагнул в камеру.

— Этцель, с тобой все в порядке?

— Все нормально, — заверил его Энгелберт. — Я уже ухожу.

Когда он уже подошел к двери, к нему приблизился Тав.

— Не обращайте на него внимания, сэр. Босс есть… как это? Болен, да. Он не то имел в виду.

— Тав! — прикрикнул на него Берли. — Да как ты смеешь извиняться за меня! — Берли шагнул вперед. — Я твой хозяин, собака. Заткни свой поганый рот и отойди от него!

— Босс, он же не виноват. Парень просто пытается нам помочь. — Тав отступил, поднимая руки.

— Полегче, босс. — Кон встал между Берли и Энгелбертом. — Он же ничего такого не имел в виду.

— А ну, на место! — взревел Берли. Он сжал кулак и ударил Кона по голове. Кон отшатнулся. — Ты еще смеешь меня успокаивать?

Ослепленный яростью Берли отбросил с дороги Кона и попытался добраться до Тава. Тюремщик, войдя, грубо отпихнул его в сторону и выпроводил Энгелберта из камеры, а потом быстро захлопнул дверь перед носом Берли.

— Никогда не возвращайся! — неистовствовал Берли. — Слышишь, ты! Никогда!

Шаги удалились по коридору, и Берли, у которого вдруг кончились силы, привалился к двери и сполз на пол. Тав хотел помочь ему встать.

— Отойди от меня, предатель! — прорычал Берли. — Оставь меня в покое. Вы все! Просто оставьте меня в покое!

Позже в тот же день его желание исполнилось. Его людей, его собственных людей перевели в другую часть подземелья. Он услышал, как удаляются их шаги, затем последовал скрип двери и все стихло. Он больше не увидит их.

В последующие дни беспричинная ярость Берли утихла, и в уединенной тишине своей камеры у него было время поразмыслить. Он пришел к выводу, что его гнев оправдан. Это просто реакция на нынешнюю ситуацию. Он долго размышлял об этом, но так и не смог объяснить себе таинственное чувство несправедливости, испытанное им. Это неважно, что было конкретным источником его вспышки, важно общее ощущение несправедливости. Наверное, его обычная терпимость достигла предела, вот он и набросился на несчастного пекаря.

Он удовлетворился этим объяснением и теперь, по крайней мере, мог спокойно спать по ночам. Однако, объяснение оказалось недостаточно надежным, а главное — недолгим. Раздражение утихло, зато на смену ему пришел голод. Он долго сопротивлялся искушению, но в конце концов все-таки пришлось воспользоваться едой, принесенной Этцелем. Пока он грыз хлеб и колбасу, ему пришла в голову мысль, что одной несправедливости маловато для его гнева. Конечно, с ним обошлись несправедливо, но основная причина гнева лежала гораздо глубже.

Обычно его мысли носили злобный характер, их подстегивало возмущение равнодушием, проявленным толпой тупых лакеев на службе правовой системы. Это именно их равнодушие допускало такое обращение с задержанными. Он начал размышлять о природе справедливости вообще, и о том, почему именно он испытывает эту несправедливость в нынешних обстоятельствах. Он же человек, поставивший себя за пределы праведности, за пределы общепринятых норм честной игры, да и вообще морали. Но где-то в глубине души он ощущал собственную неправоту. И от этого было больно. Вот это-то двойственное чувство и вызывало ярость и стремление прекратить жизнь в этих недостойных условиях, хотя, наверное, другой жизни он и не заслужил.

А чего еще ждать от безжалостной безразличной и бессердечной вселенной? Разумеется, он злился, но за этой злостью маячили воспоминания о его собственном безразличии к бедственному положению его жертв. А теперь вот и он в таком положении. Позволил себе разгневаться и пострадал.

Конечно, Этцель пострадал по его вине. Это несомненно. Но разве это причина, чтобы и ему мучаться? Это же не кто-нибудь, а он! Ему положено. Если бы не эта дурацкая вселенная, управляемая случайностью!

Продуваемая насквозь ледяным ветром, ослепленная мокрым снегом, Вильгельмина обхватила руками грудь и попыталась понять, что пошло не так. Портал, вероятно, спас ей жизнь, но отправил ее в какое-то гиблое место, а к этому она не была готова. Дикий ветер ободрал с нее одежду; у нее оставалось несколько минут, чтобы придумать план выживания, а потом холод ее прикончит.