Чтение онлайн

— Я не курю! — раздраженно крикнул Дмитрий Иванович и поднялся на крыльцо.

Дети плакали. Павел, Дмитрий Иванович и Татьяна Андреевна с лихорадочной поспешностью выносили вещи в сад подальше от дома. Татьяна Андреевна и друг села на беспорядочную кучу вещей и закрыла лицо руками. Павел поставил ящик с картошкой на снег и подошел к ней.

— Что мы будем теперь делать, — подняла обезумевшие от ужаса глаза Татьяна Андреевна.

Павел почувствовал, что ее отчаяние передается ему.

— Господи, хоть бы обстрел что ли какой-нибудь начался! Может быть, тогда они испугались бы и ушли… Что мы будем делать с детьми на 15-и градусном морозе?

В это время со стороны деревни раздались неистовые крики… Пламя яркое, как кровь на снегу, метнулось в темное небо. Истошный женский голос закричал пронзительно на самой высокой ноте: «А-а-а-а»…

Татьяна Андреевна вскочила, повернулась в сторону деревни и застыла в оцепенении. И в этот момент слева, с той стороны, откуда обычно слышалась канонада, раздался глухой гул моторов, отдельные выстрелы и лязганье железа. Шум рос и приближался с чудовищной быстротой. Крик в деревне смолк, оборвался, был поглощен ревом моторов и лязгом гусениц. Через минуту один шквал промчался где-то внизу между обрывом и деревней, другой сзади около большого леса за поселком. Потом гул стал постепенно затихать: танковые клинья пронеслись по направлению к Москве.

Павел обернулся и встретил растерянный, странный взгляд Дмитрия Ивановича… Пламя в стороне деревни все полыхало, но оно не увеличивалось: истребительный отряд успел поджечь только один дом.

В калязинском военкомате был почти такой же беспорядок, как в том, в котором Григорий так удачно был призван. В запущенных, грязных комнатах сидели за пустыми столами давно небритые личности, одетые в какие-то лохмотья. Всё это были только что мобилизованные люди, словчившиеся застрять на месте и избежать таким образом фронта. Григорий выяснил, что на формирование посылают под Горький, в Гороховецкие лагеря. Основная масса в это время уже была мобилизована и военкомат подбирал разные остатки. Григорий попал с целой группой калязинских учителей полных и неполных средних школ. Из двадцати человек, отправляемых вместе, не учителем, помимо Григория, был молодой авиационный механик, оказавшийся в момент объявления войны в госпитале. Теперь он выздоровел и с общей волной попал в пехотную часть, что свидетельствовало либо о беспорядке, либо об уничтожении советской авиации.

На группу дали общий документ для получения путевого пайка. Документ этот вручили одному из учителей — члену коммунистической партии. Товарищи стали называть импровизированного командира комвзводом и слегка над ним посмеивались. Командир взвода получил на свою команду однодневный паек и объявил, что вечером они доедут до Углича на поезде, а дальше пойдут пешком. Сообщение это всех обрадовало: поход оттягивал посылку на фронт минимум на две недели. Григорий пошел вслед за другими на станцию. Пустые улички городка ничем не были примечательны. Деревянные домики, занесенные снегом, огороды. Дорогой встретили два стада эвакуируемых коров: худые, взъерошенные животные с мутными глазами и странно длинной шерстью шли спотыкаясь, низко опустив головы. Стада гнали колхозные пастухи, выглядевшие немногим лучше опекаемых ими животных. Трава осталась нескошенной, — вспомнил Григорий.

На вокзале поезда ждала какая-то саперная часть. Солдаты, кто в шинеле, кто только в ватнике, лежали на лавках и на полу, заняв весь зал ожидания. Лица у них были апатичные, и равнодушные, они никуда не спешили, ни на что не обращали внимания. От одного педагога Григорий узнал, что немцы возобновили наступление и быстро охватывают Москву с двух флангов. Примостившись у порога и глядя на спящих сапер, Григорий думал о том, как неожиданно бросает его судьба из стороны в сторону. Едва успел попасть внутрь московского кольца до начала немецкого наступления и сразу: арест Кати, милиция, военкомат, Москва и… Калязин. Сделал как раз то, чего не хотел: попал на зиму в советский тыл. Знал бы — перешел под Калининым, а теперь придется ждать и терпеть неопределенное время.

Где-то на перроне застучали колеса поезда. Педагоги встали и перешагивая через спящих сапер стали пробираться к выходу. Пожалуй, лучше скорее попасть на передовую и перейти, чем валяться, как эти, продолжал думать Григорий, глядя на лица спящих солдат.

В темном вагоне сидели одни мобилизованные. Кто-то громко пошутил:

— Мы пойдем по двадцать километров в день, а немцы наступают по пятьдесят. Интересно, где они нас нагонят?

Никто не ответил, но молчание было сочувственным. Григорий стал соображать, кто мог осмелиться начать такой разговор и мысленно восстанавливал запомнившиеся ему лица: маленький рыжеватый директор районной школы и преподаватель литературы. Глаза озорные, умные, похож на коммуниста, но сейчас и коммунисты могут так шутить; мрачный пожилой математик, в военкомате долго, с сердитым видом прощался с женой — похож на бывшего человека, именно поэтому едва ли станет шутить при всех; молодой бледный учитель начальной школы с красивыми усталыми глазами, в лице что-то подлое, тихоня и может быть сексотом. Если он, то провоцирует, а по тону на провокацию не похоже. Лица начали путаться в памяти. В конце концов мог пошутить всякий, война перевернула всё вверх дном.

Поезд тронулся и Григорий задремал, всё время просыпаясь от холода и снова забываясь. В Углич приехали на рассвете измученные и промерзшие. На фоне розоватого неба высились силуэты старинных церквей, кругом теснились приземистые каменные домики с толстыми стенами. Улицы были кривые. Если бы не облупившаяся краска на стенах и не почерневшие от времени крыши, можно было бы подумать, что революции здесь не было. За старой частью города начиналась новая: плотина, электростанция, какие-то трубы — действительно новый мир.

Военкомат находился в старой части города и, пока он открылся, Григорий и маленький преподаватель литературы, похожий на коммуниста, пошли посмотреть церковь, на дворе которой погиб царевич Димитрий. Красного цвета низкая церковка, такие же домики кругом двора. Сколько таких церковок было в Москве, как мало их осталось! Григорий остановился и ему захотелось снять шапку, но привычная осторожность заставила сдержаться.

— А крепко раньше строили — на века, не то что теперь, — услышал Григорий голос педагога.

Григорий посмотрел на круглые умные глаза и уловил в них то же чувство уважения к истории своего народа, которое так сильно было в нем самом.

На обратном пути всё время встречали стада эвакуируемых коров. Оказалось, что Углич был центром, куда сгоняли скот.

Разделив паек, группа отправилась в городскую столовую и с бою получила обед. Кормили мясом: мясной суп и котлеты. Мясо голодных, а, может быть, павших от голода коров было сухое и безвкусное. Кто-то рассказал, что видел своими глазами, как на главной площади резали корову, упавшую от истощения. В столовой за большими столами сидели серые, оборванные люди и ели, не снимая верхней одежды и шапок. — Вот уже действительно сермяжная Русь! — посмотрел кругом себя Григорий. Даже одетые кое- как в дорогу педагоги казались богачами среди углических рабочих.

После обеда вышли на улицу и устроили совещание. Партиец-командир оказался хорошим парнем.

— Граждане, — обратился он к собравшимся, — нам теперь предстоит длинный путь пешком. Мы сейчас выйдем с вами на шоссе. В 25-ти километрах от Углича есть районный центр; запишите название, там встретимся у райсовета завтра утром, а добирайтесь туда, кто как сможет: кто сумеет сесть на автомобиль, хорошо, не сумеет, пусть идет пешком и где-нибудь заночует, а завтра соберемся у райсовета.

Григорий вгляделся в худое лицо импровизированного командира. Ни малейшего стремления командовать, разыгрывать начальника. Война и ожидание переворота сломили партийную дисциплину, бездушный винтик госаппарата превратился в здравомыслящего русского человека.

Вдоль шоссе громоздились высокие горы снега, ледяной ветер мел порошу, красное солнце, окруженное розовым туманом, глядело из-за белой мглы.

Хоть несколько дней да поживем по-человечески! — радовался Григорий, ежась от холода.

Впереди остановился до верху груженый автомобиль. Из-под брезента высовывались мешки. Григорий подбежал в тот момент, когда краснощекий шофер, одетый в военную форму, уже торговался с двумя бабами, закутанными в шерстяные платки. Бабы давали десяток яиц и пачку махорки, чтоб их довезли как раз до того села, где был назначен следующий сбор группы.