Чтение онлайн

— Мы предупредили, что будем вести съёмку, для архива, чтобы не упустить ни одной детали, — тихо сказала Ами, устанавливая небольшую, но профессиональную камеру на компактный штатив в углу комнаты.

Г-жа Сато лишь кивнула, сжимая и разжимая пальцы, её взгляд скользнул по объективу с суеверным страхом. «Кадры этой пленки станут нашим главным ориентиром», — подумал Кейджи, и, возможно, чем-то большим.

Она заварила им чай, руки её слегка дрожали, когда она расставляла потрескавшиеся, но чистые чашки на низком столике. Разговор давался с трудом. Воспоминания были спрятаны так глубоко, завалены грудой прожитых лет и невысказанной боли, что казалось, она сама боялась до них дотронуться, словно боялась разбередить незаживающую рану.

— Извините, что беспокою вас, Сато-сан, — начала Ами, её голос был тихим и тёплым, растворяющим лёд недоверия. — Мы хотели бы узнать всё, что вы помните. Всё, что угодно. Каждая мелочь может быть важна.

И история, медленно, по крупицам, стала проступать сквозь толщу лет. Не сухие факты, а живые, обжигающие чувства. Тревожный взгляд матери, упорно всматривающейся в пустой горизонт изо дня в день. Тихое, навязчивое гудение радиоприёмника, из которого бесстрастный голос диктора зачитывал сводки о штормовом предупреждении. Название судна — «Сёё-мару» — «Удача-победительница». Горькая ирония которого теперь отзывалась сковывающей болью в каждом его слоге.

Она принесла старую, пожелтевшую, заломанную по углам фотографию. Не парадный портрет, а любительский, чуть размытый снимок: несколько молодых, загорелых парней в засаленной рабочей робе, улыбающихся в объектив на фоне неказистого, но крепкого стального траулера. Судно не было большим, максимум 30 метров в длину. Выцветшая синяя краска на борту облезла, обнажив рыжую грунтовку и местами серую, потёртую до блеска сталь. Надстройка была узкой и высокой, а за кормой тянулась аккуратная гора тёмно-зелёных сетей. Её отец и брат стояли на первом плане. Они выглядели такими юными, такими сильными и бессмертными в этот застывший момент счастья и надежды перед выходом в море, которое станет для них последним.

— Они ушли в рейс... в конце октября семьдесят восьмого года. Должны были вернуться через неделю. Шторм... все говорили о шторме. Но он пришёл раньше, сильнее, злее... — её голос сорвался на шёпот.

И тогда она произнесла то, что заставило Кейджи и Ами переглянуться с немым, леденящим изумлением.

— Они ловили... у южного выхода из Внутреннего моря. Там, где спокойная вода кончается и начинается настоящий океан. Там, где вода становится тёмной, глубокой и опасной. Возле... вы знаете, там такие страшные скалы, чёрные, как уголь... Пролив Кии...

В воздухе повисло ошеломлённое, тяжёлое молчание. Словно сама судьба, насмехаясь, замкнула круг. Пролив Кии — то самое гиблое место, где они нашли «Синсё-мару». Тот самый коварный, непредсказуемый участок воды, который они уже научились уважать и бояться, который уже успел стать частью их личной мифологии.

Кейджи почувствовал холодок на спине — не суеверный, а логичный, холодок осознания безупречной, почти математической закономерности. Океан, как древний бог, собирал свои жертвы в одном и том же священном, жутком месте, словно отмечая на карте особую, гиблую точку, свою жертвенную чашу.

— Да, Сато-сан, — тихо сказала Ами, первая оправившись от шока, её пальцы сомкнулись на коленях в тугой замок. — Мы знаем это место. Мы были там.

На прощание, когда они уже стояли в дверях, женщина сунула Ами в руки смятый, засаленный конверт. Дома, развернув его, они нашли скромную, но для неё, видимо, значительную сумму денег, сложенную аккуратными стопочками, и клочок бумаги из школьной тетради с дрожащей, выведенной старческой рукой надписью: «На бензин для лодки. Пожалуйста».

Этот конверт, лёгкий по весу и невероятно тяжёлый по символическому грузу, стал их главным, единственно важным учебным планом на семестр. Именно он определил, какие «предметы» будет изучать Кейджи в тишине библиотек, пока его однокурсники корпели над конспектами по общей химии.

И когда начались учебные будни, Кейджи нёс это знание в себе — не абстрактную цель, а конкретное, данное в глаза обещание, произнесённое в душной комнате, пахнущей одиночеством, старой болью и лекарствами. Его учёба началась не с вводной лекции по океанологии. Она началась с тихого, надтреснутого голоса старушки, указавшей им путь назад — к бездне, которая, казалось, поджидала их с самого начала.

Свобода, о которой так мечталось в тесных каютах «Умихару», обернулась странным, подвешенным состоянием в вакууме. В школе, пусть и послекатастрофной, был жёсткий каркас: общий класс, общее расписание, общая цель — выжить и получить аттестат. Здесь, в университете, каждый был сам себе капитаном, штурманом и картографом, брошенным в безбрежный океан возможностей с одной лишь звёздной картой учебного плана, которую нужно было научиться читать самостоятельно.

Кейджи составил своё расписание с холодной, отточенной эффективностью солдата-одиночки, минимизирующего время нахождения на потенциально вражеской территории. Его неделя превратилась в череду обязательных, базовых курсов, разбросанных по календарю, как дозорные посты на незнакомой местности: матанализ в понедельник утром, общая химия во вторник после обеда, введение в океанологию в четверг. Промежутки между ними он старался сводить к нулю, чтобы быстрее покидать шумный, давящий кампус и вернуться к своей настоящей работе.

Он стал призраком в длинных, ярко освещённых коридорах университета. Его неизменное место — последний ряд в огромных лекционных аудиториях, у самой стены, в тени, куда почти не доставал свет софитов. Пока профессора выводили на громадных маркерных досках сложные формулы и схемы, его блокнот заполнялся не конспектами пройденного материала, а иероглифами его личной одержимости: сложными расчётами скоростей течений Куросио именно в осенние месяцы, векторными диаграммами предполагаемого дрейфа судна в шторм, алгоритмами прореживания поисковых сеток для пролива Кии. Университетские знания были для него пыльным, заученным повторением пройденного в другой жизни; его настоящая, живая учёба происходила по вечерам, в затемнённой квартире Ами, заваленной раритетными лоциями, распечатанными метеосводками за 1978 год и испещрёнными пометками картами.

Рин и Рэн, напротив, бросились в этот академический океан с головой, с тем же азартом, с каким осваивали подводное плавание. Их расписания, благодаря почти телепатической связи, были подогнаны друг к другу с ювелирной точностью. Они сидели в первых рядах, их позы были зеркальны, их руки синхронно скользили по страницам конспектов, записывая каждое слово лектора с почти маниакальной точностью. Университет для них стал новой, сложной, но увлекательной стихией, которую нужно было покорить, игрой с чёткими, понятными правилами, столь отличной от хаотичного мира за стенами вуза. Они пропадали в многоэтажной университетской библиотеке до самого её закрытия, их лица светились от возбуждения и интеллектуального напряжения, когда они, уединившись в одном из кабинков, с горящими глазами обсуждали какое-нибудь сложное дифференциальное уравнение или парадокс, связанный с физикой океанских глубин.

Их пути в университете пересекались редко, мимолётно — у автомата с терпким, обжигающе горячим кофе, в длинной очереди в шумной студенческой столовой, где пахло жареным маслом и дезодорантом. Эти встречи были лишены обычного, беззаботного студенческого трепа, обмена впечатлениями или шутками.

— Как продвижение? — коротко, сквозь зубы, бросал Кейджи, прислонившись к прохладной стене и бдительно следя за проходящими мимо людьми.

— Сложно, — могла, не поднимая глаз от стопки книг, ответить Рин. — Диффуры — это жесть. Интегралы просто космические. Но мы разберёмся, уже вникаем.