Чтение онлайн

– Если будете решать вопрос о помиловании, прошу обратить внимание на преступника по имени Хьюберт Питри. Я бы просил утвердить ему смертный приговор.

– Такой злодей?

– Он отступник. Этот несчастный принадлежал к нашему братству, однако впал в отступничество и ересь. Кроме того, он не раскаялся и упорствовал под пыткой. Он не заслуживает снисхождения.

– Понимаю, - Роллин развернул свитки на столе, взял перо из письменного прибора Абдарко и начал подписывать. На всех четырнадцати листах он написал «Утвердить» и передал приговоры инквизитору.

– Казнить всех? – Абдарко чуть заметно улыбнулся. – У нас в Кревелоге принято быть милосердными.

– Вы сами говорили о чрезвычайных обстоятельствах, монсиньор, - ответил Роллин. – В чрезвычайных обстоятельствах и суровость должна быть… чрезвычайной.

– Очень разумно и по-военному, - инквизитор поклонился. – Это все, что я хотел. Казнь преступников состоится завтра на площади перед Камнем. Ваше присутствие на казни было бы желательным.

– Мне некогда, монсиньор.

– Конечно, много дел и обязанностей. Вы пришлете своих людей, чтобы они подготовили покои для вас в замке, или же мне об этом позаботиться?

Роллин ответил не сразу. Лицо Абдарко просто дышало благодушием, но коннетабль был слишком искушенным дипломатом и солдатом, чтобы купиться на эту маску.

– Нет, я останусь в лагере, - сказал он наконец. – Этот замок не для меня. Полководец должен быть со своими солдатами.

– Ваша воля, - инквизитора, казалось, ничуть не удивила такая категоричность. – Благословение Всевышнего на вас, коннетабль!

Роллин вновь поцеловал пастырский перстень на руке Абдарко и быстрой размашистой походкой вышел из кабинета. Воины охраны тут же замерли, ожидая команды. Роллин знаком велел следовать за ним и зашагал к лестнице. О том, что сегодня он приговорил к смерти четырнадцать человек, имперский коннетабль даже не вспоминал.

***

Гул окружившей его толпы иногда прорывался сквозь наполнявший уши тяжелый звон, но казался далеким, будто его и эту толпу разделяли не сорок футов брусчатки и два кольца оцепления, а целая вечность. Отец Питри поднял лицо, чтобы посмотреть на этих людей. Пока его везли в телеге вместе с еще двумя осужденными на Рыночную площадь, он ни разу не глянул на тех, кто бежал рядом с «повозкой смертников», стоял по обе стороны улицы, выкрикивая проклятия и швыряя в него разный мусор. Его товарищи по несчастью огрызались, посылали ответные проклятия на головы зевак, а он молчал – просто не было сил кричать, проклинать, оплакивать себя. Но на площади, когда с него сняли заскорузлые от крови и грязи лохмотья, в которые превратилась его одежда, и привязали железной цепью к короткому столбу, торчавшему из кучи политых маслом дров, Питри внезапно ощутил в себе новые силы. Раны и ожоги, истерзавшие его тело, стянуло морозом, его ледяное касание ослабило адскую боль в перебитых конечностях, и разум стал работать яснее, вопринимать действительность – пусть даже и такую страшную.

Он слушал, как одетый в роскошные одежды с вышитыми на них золотом гербами Кревелога и дома Малардов судейский читает с лобного места приговор. В этом приговоре не было ни слова правды, и отец Питри только улыбался. Эти люди лгут, а он… он знает истину. Он не преступник, поэтому умереть будет легко. На его совести нет ничего такого, что могло бы омрачить последние минуты жизни.

– … Злодей, именуемый Хьюберт Питри, отступил от Всевышнего и нашей святой церкви, впустил в свое сердце зло и, прикрываясь именем Божьим и положением своим, распространял зловредную ложь, чернокнижие и богохульные слухи….

Пятьдесят лет своей жизни отец Питри служил. Служил Богу и церкви, как мог. Изобличал скрытое зло, творил экзорцизмы над бесноватыми, обучал молодых монахов, странствовал по городам и весям Кревелога, проповедуя Слово Божье и помогая страдающим. Так продолжалось много лет. Служение не принесло ему мирских благ – палачам достанутся только оловянный амулет инквизитора, пара грубых башмаков и куча окровавленных тряпок. Все что у него есть – это правда, которой у него не отнять. Которую не выжечь никаким огнем, даже адским.

– ….Именем его величества императора, по приговору справедливого суда, злодей, богохульник, отступник, клеветник, еретик и чернокнижник, именуемый Хьюберт Питри, приговаривается к публичному очищению огнем без права помилования!

Опять ложь, подумал Питри и даже попытался улыбнуться разбитыми губами. Он не богохульник, не отступник, не клеветник…. Что там еще? Он не такой. И он это докажет хотя бы своей смертью. Он не будет плакать, молить о пощаде, просить о милосердии. Он умрет так же, как жил – достойно и незаметно…

– Слышишь меня, мерзавец? – Судейский уже был рядом: его костяной жезл уперся Питри в подбородок, заставив старика поднять голову и посмотреть судейскому в лицо. – Такая свинья как ты недостойна милости и снисхождения. Но святая церковь милосердна даже к такой швали, как ты. Моли о милости! Раскайся публично, отрекись от той лжи о Спасителе, которую сеял, и церковь смилуется над тобой. Ты умрешь легко и быстро. Ну что, мы услышим твое раскаянье?

– Да! – прохрипел Питри.

– Преступник желает раскаяться! – проревел судейский на всю площадь, и толпа недовольно загудела. Питри стал для этих людей преступником вдвойне, потому что собирался лишить их захватывающего зрелища. Одно дело наблюдать за тем, как поджаривают злодея заживо, и совсем другое – как сжигают на костре его труп после процедуры удушения, в которой нет ничего интересного и волнительного.

Но тут отец Питри посмотрел на толпу, и даже самые горластые крикуны замолчали. Их поразил взгляд преступника. В нем не было ни страха, ни страдания, ни ненависти – только свет.

– Господь видит все! – крикнул Питри, собирая остатки сил. – Господь не забыл вас! Я видел Спасителя, он уже среди нас! Не сила и власть остановят Тьму, но Спаситель, который с нами. Увидите истинного Спасителя, не царя в силах, и не мага в знании, и не купца в золоте…

Лицо судейского прокисло: он дал знак палачу, а палач – своему помощнику. Помощник тут же взял молоток и полез на костер.

– Спаситель среди нас! – крикнул Питри. – Это…

Удар молотка разбил ему губы, сломал верхнюю челюсть, выбил передние зубы. Помощник палача ударил еще дважды, превращая рот богохульника в зияющую рану. Питри уронил голову на грудь, захрипел, тягучая кровь хлынула на грудь, замерзая на лютом морозе длинными черными нитями. Помощник спрыгнул с костра, и палач, повинуясь знаку руководившего казнью судейского, поджег дрова.

– «Поторопился, - с досадой подумал Кассиус Абдарко, глядя на разгорающийся костер со своего места, - он собирался назвать имя, а этот дурак поторопился! Досадно. Старый болван ничего не сказал под пытками, а тут сам собирался раскрыть свою тайну. Теперь уже ничего не узнать. Досадно…»

Костер разгорелся, и раздался вопль, но кричал не отец Питри, охваченный огнем – это выли от ужаса два других преступника, видя, что им вскорости предстоит испытать. Толпа радостно рукоплескала когда пламя охватило черную фигуру на столбе и взметнулось к небу. Инквизиторы из Капитула, стоявшие за спиной Абдарко, хором запели псалом «И отчистит Господь меня от грехов моих». Услышав звуки псалома, вся площадь подхватила его. Абдарко не пел вместе с ними. Он смотрел на то, как провисает в цепях охваченная огнем, потерявшая человеческий облик фигура, и чувствовал холод. Замерзал в то время, когда другой человек горел заживо.