Чтение онлайн

Это какое-то безумие. Где-то в голове мелькнула мысль о том, что подобное было в фильме из моего прошлого. Второй киевлянин бросился на меня, но я встретил его — лезвие топора врезалось ему в плечо, и он упал. Его добил мой дружинник.

Я обернулся, тяжело дыша. Враги еще лезли на стену, но теперь их было меньше — мои люди отбивались, тесня их назад. Топоры в моих руках казались продолжением меня самого. Каждый удар отдается в костях. Я крутнулся снова, рубанув очередного врага, и увидел, как он падает, цепляясь за край стены. Его пальцы соскользнули, и он исчез внизу с коротким вскриком.

Мы теснили киевлян, шаг за шагом, стена снова становится нашей. Но бой еще не закончился — снизу доносились крики, лязг металла. Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив кровавый след на коже, и сжал топоры крепче.

Пусть идут. Я готов.

Тела убитых лежали у моих ног — кто с разрубленной грудью, кто с проломленной головой, а один, тот, что получил мой «спартанский» пинок, валялся где-то внизу, размазанный по камням. В воздухе висел запах пота, смешанный с дымом от костров.

Мы отбились. Пока.

— Княже! — голос Добрыни прорезал шум боя, заставив меня обернуться.

Он стоял в нескольких шагах, с мечом в одной руке и щитом в другой, его борода была перепачкана, а доспехи покрыты вмятинами. За его спиной двое киевлян наступали на дружинника — парень отбивался, но его теснили к краю. Я рванулся туда, но Добрыня опередил меня. Его щит взлетел, принимая удар меча одного из врагов, а меч тут же вонзился второму в бок, пробив кожаный доспех. Киевлянин захрипел, падая, а Добрыня крутнулся, рубанув первого по руке. Тот выронил оружие, и дружинник добил его, всадив топор в грудь.

— Держись за мной, княже! — крикнул Добрыня, шагнув ко мне.

Мы двинулись вдоль стены, плечом к плечу, как два медведя. Киевляне лезли снизу, их лестницы скрипели под весом, а стрелы свистели. Один из врагов выскочил из-за бойницы, метя мне копьём в грудь, но Добрыня был быстрее — его щит отбил древко, а мой правый топор врезался в шею нападавшему. Кровь брызнула мне в лицо, но я только мотнул головой, отгоняя её от глаз.

— Слева! — рявкнул Добрыня, и я крутнулся, заметив ещё одного киевлянина.

Это был здоровяк, с широкими плечами и топором, что гудел в воздухе, как молот кузнеца. Он ударил, целясь мне в голову, но я поднырнул под лезвие, чувствуя, как ветер от удара шевелит волосы. Мой левый топор вонзился ему в бедро, правый — в бок, и он свалился, заорав так, что у меня заложило уши. Добрыня тут же добил его ударом меча в горло, и мы двинулись дальше.

Я еле вытащил свои топоры с туши здоровяка. Дружина подтягивалась к нам — я слышал их выкрики, видел, как топоры мелькают в утреннем свете. Один из наших поднялся, держась за плечо, и с матом рубанул киевлянина, который лез через приставную лестницу. Враг полетел вниз, цепляясь за край, но пальцы соскользнули, и его крик оборвался где-то внизу. Я ухмыльнулся.

— На край! — крикнул я, заметив, как трое киевлян сгрудились у бойницы, пытаясь пробиться к нам.

Мы с Добрыней рванули туда. Первый успел поднять щит, но я ударил сверху правым топором, проломив дерево и врезавшись ему в плечо. Он пошатнулся, и я пнул его ногой. Он полетел со стены, размахивая руками, будто надеялся зацепиться за воздух. Второй бросился на Добрыню, но тысяцкий встретил его мечом, вспоров живот, а третий получил мой левый топор в грудь и упал, даже не пикнув.

Я выпрямился, тяжело дыша, и оглядел стену. Киевляне отступали — кто спускался по лестницам, кто прыгал вниз, рискуя сломать ноги. Дружина гнала их, мечи звенели, стрелы самострелов щелкали, впиваясь в спины врагов. Один из наших лучников выстрелил, и я увидел, как болт пробил шлем киевлянину, что бежал к лестнице — тот покатился вниз. Мы отбились. Стена снова была нашей.

— Молодцы, — выдохнул я, опуская топоры.

Руки гудели от напряжения, мышцы ныли.

— Хорошо рубился, княже, — буркнул Добрыня, вытирая кровь с меча о плащ убитого врага. — Как вихрь прошёлся.

— Без тебя бы не справился, — хмыкнул я, глядя на него.

Его лицо было усталым. Мы стояли молча, глядя вниз, где киевляне собирались у подножия стены. Они не ушли далеко — я видел, как их командиры кричали, собирая людей, как тени мелькали у шатров.

Дружина вокруг меня приходила в себя: кто-то перевязывал раны куском ткани, оторванным от рубахи, кто-то подтаскивал стрелы для самострелов. Мы отбили стену.

Добрыня стоял рядом, вытирая меч о плащ убитого врага. Его доспехи звякали при каждом движении, а дыхание вырывалось изо рта белыми облачками в холодном утреннем воздухе. Он бросил взгляд вниз, на лагерь киевлян, и сплюнул на камни — густо, с досадой.

— Княже, — буркнул он, не поворачивая головы, — надо отдышаться. Они вернутся, и не одни.

— Знаю, — ответил я, опуская топоры.

Руки дрожали от напряжения, мышцы ныли так, будто я весь день молотил зерно.

Я повернулся к Добрыне.

— Идём к башне. Надо перевести дух.

Он кивнул, и мы двинулись вдоль стены к угловой башне, где стояли наши катапульты. Камни под ногами были скользкими от крови и я пару раз чуть не поскользнулся, но удержался, опираясь на топор, как на посох. Дружина расступалась перед нами, бросая быстрые взгляды.

Мы поднялись на башню — низкое сооружение из дерева и камня. Тут было тесно: двое дружинников сидели у края стены, один точил нож о камень, другой жевал кусок хлеба, отломанный от краюхи. Катапульты возвышались у центре башни, их рычаги торчали вверх, как рога какого-то зверя, но рядом с ними не было ни одного снаряда — ни кувшинов с горючей смесью, ни камней. Я нахмурился.

— Добрыня, — сказал я, кивая на катапульты, — где снаряды? Почему их не использовали?

Он остановился, глядя на пустое место рядом с орудиями. Его лицо потемнело, морщины вокруг глаз стали глубже, а рука сжала рукоять меча. Он молчал мгновение, будто собирался с мыслями, а потом повернулся ко мне.

— Княже, — начал он, — среди наших завелись предатели. Пока мы рубились, кто-то из горожан сбросил все снаряды со стены. Всё, что было — кувшины, пристрелочные камни, — вниз полетело. Катапульты пустые теперь.

Я переваривал его слова. Предатели. Среди моих людей, среди тех, кого я защищал, за кого лил кровь.

— Кто? — выдавил я сквозь зубы. — Кто это сделал?

— Поймали уже, — ответил он, глядя мне в глаза. — Троих. Двоих повязали дружинники, а третий… того сгоряча зарубили, как узнали. Остальные сидят внизу, в сарае у стены. Ждут.

Я стиснул зубы. Предательство — это было хуже, чем враги на стене. Киевляне хотя бы открыто шли на меня, а эти твари прятались за спинами моих людей, улыбались мне в лицо, а потом уничтожали наше оружие. Я представил, как кувшины с горючей смесью, что мы тащили ночью через реку, разбиваются о камни внизу, как огонь, что мог бы сжечь киевлян, гаснет в грязи. Это было не просто предательство — это была наша смерть, отсроченная только чудом.