Чтение онлайн

В девяносто третьем мы с Лу снимали дачу под Чеховом – ветхий дощатый домишко и огородик, вверенный в наши руки вместе со всем потенциальным урожаем. Мама моя никогда не отличалась ни особенной хозяйственностью, ни языческой тягой к земле, ни алхимическим искусством сеятеля – у нас дома однажды даже кактус медленно сдох. Но то ли местная почва давала плоды даже лентяям, то ли просто лето было хорошее – короче говоря, все дачные месяцы на нашем столе были и «свои» огурчики-помидорчики, и крупная медовая клубника, и сочная зелень.

Подмосковные томаты, недозревшие и тугие, стали нашими райскими яблочками. А мы, Евы (еще менее созревшие, чем эти помидоры), соревновались друг с другом в мастерстве. Считалось, что та, которая, надкусив томат, сможет вынуть языком всю мякоть, станет богиней поцелуев. Выигрывала всегда девочка по имени Соня, которая, выпучив глаза, с громким «чпок!» в одну секунду всасывала в себя весь помидор, а потом еще и жаловалась: «Черт, опять соль забыли!»

Мне исполнилось тринадцать, впервые в жизни я влюбилась, и это было поразительно. Вообще, я была из тех выросших во взрослых компаниях и питавшихся обрывками взрослых разговоров девочек, которые искренне считают себя «повидавшими виды» уже к тому возрасту, когда еще не начинают лифчик носить.

Наши вечерние чайные посиделки с Лу имели одно вполне предсказуемое последствие – я постепенно становилась снобом. Мои сверстники не могли поддержать ни одну из тем, которые мы так ярко и интересно обдумывали вслух с мамой. Моя подруга Лека хотя бы была благодарным слушателем, все же остальные, включая учителей, котировали меня как «странненькую», я же со всей страстью подросткового максимализма их презирала. И та мышиная возня, которую они – и дети, и взрослые – называли «любовью», казалась мне смешной.

Любовь – это когда Эмма Бовари плюет на все, чтобы отдаться тому, чего сама не понимает. Пусть несостоявшаяся, но любовь. Любовь как она есть – это Надя Андре Бретона. Каренина. Скарлетт. Но уж никак не жирная отроковица, которая размазывает слезы по прыщавому лицу, потому что некто из десятого «Б» пошел провожать до дома другую. И не учительница географии с фиолетовыми стрелками на веках, которая сопровождает леденящим кровь лошадиным ржанием появление физрука.

Вокруг меня все вечно были влюблены, и я к этому давно привыкла. Как и к тому, что сама я не имею к этим глупостям никакого отношения.

Влюблена была Лу. Но она хотя бы умела оставаться честной. Любовь ее была всепоглощающей, но недолговечной, как тропический ливень. Она сама это прекрасно понимала и никогда не разыгрывала пантомим под условным названием «горение вечной страсти». Она не бросалась в омут с головой и легко могла вообще отказаться от не вовремя настигшего чувства, если оно казалось ей потенциально разрушительным. Ведь она точно знала – пройдет время, и «переболит». А еще она умела посмеяться над собой, влюбленной.

Ее любовь была котлом ведьмы, в котором, весело булькая, кипело ароматное зелье. Туманным русалочьим болотом. Чем-то, с одной стороны, темным и опасным, но с другой – эфемерным, сказочным.

– Любой морок легко развеять, если ты знаешь его природу, – любила говорить она.

У Лу всегда было много мужчин. При этом в каждого она была влюблена, и каждому, пусть и ненадолго, отдавала себя всю, без остатка. А вот они часто принимали блеск в ее глазах за обещание вечности. Начинали придумывать общее будущее и верить в него, как в святыню. Больно им было падать с этой высоты. Поэтому они – все, кому Лу в один прекрасный день сказала что-то банальное по форме и смерти подобное по сути, «дело не в тебе, а во мне», – начинали страстно ее ненавидеть.

Если не знать мою Лу, а просто послушать сплетни, ей посвященные, сам Сатана показался бы вам ребенком. И содержанка она, мол, и ведьма, и истеричка, и дома у нее бардак, и в сексе никакая. Брошенные ею мужчины несли эти лозунги, обросшие подробностями, в свет, точно боевые знамена. Как будто бы убеждая других в ее неполноценности, чтобы было проще поверить в это самим.

Считается, что склонность к сплетням – чисто женское качество. Мой опыт доказывает обратное. Окружавшие меня женщины всегда были не из любителей позлословить за спиной. И дело не в темпераменте, не в любви к жанру кухонной болтовни. Просто у нас всегда находились другие темы.

Нам интереснее было поговорить, например, о страхе старости или о том, что заставляет некоторых бросить все и уехать курить гашиш в Гоа, чем о частностях личной жизни какого-нибудь Васи. Мужчины же, стоит им выпить по пятьдесят граммов виски, становятся страшными болтунами. В своей страсти почесать языком они порой готовы перейти границы совести.

Мой хороший приятель, фотограф, однажды рассказал мне о том, что у его новой девушки несимметричные груди, и это сводит его с ума, и хоть в остальном она – ангел, он все же думает намекнуть ей на существование профессии «пластический хирург» и, возможно, даже предложить оплату операции. Все это было поведано мне в формате ни к чему не обязывающего трепа за чашкой кофе с коньяком. Если честно, я даже не сразу сообразила, что ответить, хотя обычно за словом в карман не лезу. Почувствовала себя словно облитой помоями. Как будто бы мне показали пятна мочи на чужом нижнем белье – и не просто показали, а предложили обсудить.

Итак, Лу всегда была влюблена, сколько я ее помнила. Всегда существовал кто-то, кто заставлял ее смеяться особенным, низким, русалочьим смехом. И слушать Олега Медведева по ночам.

Забегая вперед, скажу, что закончилось все это так резко, как будто бы провод перерезали. Ей было за сорок, она все еще была хороша собой и вполне могла себе позволить не менять темп личной жизни, но как будто что-то оборвалось у нее внутри, и она полностью потеряла интерес к мужчинам. Они исчезли из ее жизни раз и навсегда. Появились заменители – карты Таро, странные полусумасшедшие подруги, дорогой коньяк, холсты и масляные краски (страсть к самовыражению оказалась сильнее отсутствия таланта художника).

Забавно – Лу всегда доказывала второсортность мужчин, но на практике начала сходить с ума, именно когда удалила их из своей жизни. Впрочем, может быть, это просто совпадение.

Вечно влюбленной была и Лека.

Толстая милая тихая Лека.

Если любовь Лу была завораживающей песнью сирены, то любовь Леки являла собою камеру-одиночку с твердой шконкой, пустой алюминиевой миской на столе и унитазом типа «очко». То есть все было уныло и примитивно. И схематично. Любовь Леки была разрушителем иллюзий и обеспечителем депрессии, и все же, не будучи влюбленной, она чувствовала себя пустой. Мазохизм как он есть – Леке было необходимо, чтобы ее мучили и заставляли чувствовать себя ничтожеством.

Сначала она выбирала объект – разумеется, недосягаемый. Я не раз предлагала ей послать к черту реальную жизнь и посвятить в рыцари сердца кого-нибудь не вполне настоящего, какую-нибудь знаменитость (лучше всего давно умершую, например, Рудольфо Валентино) или вовсе героя кино. Проку было бы больше – они обеспечивали бы желанную меланхолию, не выкидывая коленца. Как прекрасен был бы в этой роли Атос. Или Мерлин. Или Мцыри – в нашей хрестоматии по литературе была такая волнующая иллюстрация, на которой он, мускулистый, темнокудрый и полуобнаженный, сражается с барсом. Ну чем он хуже тех идиотов, по которым страдала Лека, чем?