Чтение онлайн

Удивительно, что одновременно с доктором Гаазом в католической Италии прославился как народный святой Сильвестр Щедрин, замечательный художник пейзажа, известный по своим картинам каждому российскому школьнику. Оставаясь православным, но живя в Сорренто среди католиков, опекая бедняков и бездомных и даря им свою любовь и участие, он и после смерти продолжал почитаться среди местного населения именно как человек Божий. Сильвестр Щедрин умер в 1830 году и был похоронен в Сорренто в католическом монастыре Сан-Винченцо. Еще в начале XX века его могила находилась в этом храме, но затем была перенесена на городское кладбище, поскольку монастырь был упразднен и превращен в частное владение. Примерно через 20 лет после смерти художника Н. А. Рамазанов, будучи в Сорренто, слышал от старого рыбака рассказ о том, как тот «помогал бедным, больным, несчастным, содержал часто целые семейства, отдавая просящим всё, что имел» [37] . Думается, что и доктор Гааз, и Сильвестр Щедрин были призваны к своей миссии не случайно. Не этот ли путь, в котором нет ни тени прозелитизма или неуважения одной Церкви к другой, а есть только любовь, ведет нас за Христом в будущее, в XXI век и в новое тысячелетие?

Ф. П. Гааз еще в XIX веке показал нам тот путь деятельного христианства, по которому идут мать Тереза, Малые сестры Иисуса, продолжающие дело брата Шарля де Фуко, и все те, кто реализуют свою веру в трудах среди несчастных, больных и обездоленных. Образ христианства действия – вот еще один из даров христианского Запада православному Востоку, дар, нами принятый в первый раз из рук доктора Гааза, затем из рук немки и по рождению лютеранки – святой Елизаветы Феодоровны и теперь принимаемый из рук матери Терезы и многих ее сестер.

Чтобы оторвать Запад от Востока или, наоборот, изолировать православие от многообразных контактов с миром христианского Запада, нужно прежде всего отказаться от истории, от тех ее двух тысячелетий, в течение которых мы, пусть и не без проблем, но жили на одной земле, веря в одного Бога, следуя за одним Иисусом, читая одну Библию и молясь одной теплой заступнице мира холодного – Пресвятой Деве Марии.

Для этого надо отказаться и от опыта десятков поколений живых людей, включая славянских первоучителей Кирилла и Мефодия и многих наших святых, которые, сохраняя безупречную верность той византийско-славянской традиции, в которой были воспитаны и глубоко укоренены, просто не боялись опыта своих братьев и сестер, живших на Западе. Наверное, это не только не нужно (не говоря уже о том, что это вредно и опасно, ибо всякое насилие над историей и опасно, и вредно), но просто бессмысленно.

Не мне решать, кто был более не прав в эстонском конфликте, Москва или Константинополь. В Эстонии я в последний раз был весной 1983 года и о проблемах, приведших к церковным разногласиям, знаю только понаслышке. Понимаю, что виноваты в нем мы все, ибо конфликт возникает не там, где есть проблемы (проблемы сами по себе явление абсолютно нормальное, и вообще жизни без проблем не бывает), а там, где оскудевает любовь. Высказываться по эстонскому вопросу не берусь и не буду, но не могу не сказать, что за время, прошедшее с начала Великого поста, когда было прервано евхаристическое общение между Москвой и Константинополем, и вплоть до 16 мая я понял, что называется, на собственной шкуре, как страшно и как губительно разделение в Церкви.

Митрополит Антоний рассказал в своей пасхальной передаче на Би-Би-Си о православном приходе в Оксфорде, где собраны вместе верующие из Константинопольской, Московской и Сербской юрисдикций и даже антиминс подписан тремя епископами, – они не могли праздновать Пасху вместе, не могли причащаться из одной чаши. Владыка митрополит назвал это ужасом.

В Москве, казалось бы, нет приходов Вселенской патриархии, и поэтому на первый взгляд разделение это не должно было ощущаться. Но… мы всё-таки не только русские, но и православные люди. Как финны, и греки, и христиане из других народов, окормляющиеся под омофором Вселенского патриарха. И мы после разрыва не можем уже причащаться вместе. Не можем причащаться в храме св. Александра Невского на rue Daru или в Sainte-Genevieve-des-Bois. В тех храмах, где служили митрополит Евлогий и епископ Кассиан (Безобразов), отцы Николай Афанасьев, Алексий Князев и Киприан (Керн), где пел Федор Шаляпин и молился Борис Зайцев. В храме, близ которого похоронены Иван Бунин, Андрей Тарковский, Виктор Некрасов и сотни других бесконечно дорогих нам наших соотечественников. Где отпевали моего дядю Бориса [38] , где молилась мать Мария и служил отец Димитрий Клепинин.

Это не просто больно. Это нестерпимо. Осознаешь это и сразу понимаешь, что такое Церковь. «Да будут все едино». Нас, оставшихся в революцию в Москве, и моего дядю, ставшего парижским таксистом, всех нас в России и всех тех, кто оказался во Франции, не соединяло ничто – ни небо, ни страна, ни телефон, по которому нельзя было звонить, ни письма, которые не рекомендовалось писать, и которые всё равно не доходили, ни граница, бывшая «на замке». Нас разъединял железный занавес, а соединяла только Евхаристия. А теперь?

Нас, православных в разных странах мира (русских, греков, финнов, румын, американцев и других), всегда в одно единое Тело соединяла общая чаша. «Один хлеб и мы многие одно тело, ибо все причащаемся от одного хлеба» (1 Кор 10: 17). И это давало силы жить в условиях советской душегубки и полной оторванности от внешнего мира. А теперь?

Когда я субботним вечером летом 1988 года впервые выехал за пределы СССР и на другой день утром пришел на rue Daru, меня прямо у калитки встретил архиерей – это был владыка Георгий (Вагнер). Разумеется, он вышел мне навстречу не специально, а по стечению обстоятельств; я спросил благословение и в тот самый момент предельно остро осознал, что революционный кошмар уже в прошлом, что он ушел в историю, а месяц, называемый Октябрем (именно с заглавной буквы!), действительно упразднен, как об этом мечтал владыка Иоанн Шаховской. Неужели на повестке дня новый кошмар – кошмар разделения?

Миллионы православных людей, друзей и незнакомых, во всех странах мира, все мы могли причащаться от одной чаши вне зависимости от юрисдикции, страны или языка, не понимая речи друг друга: мы могли понимать друг друга от сердца к сердцу через единство таинства. А теперь?

Вот почему восстановление нашего евхаристического общения с Константинополем, восстановление нашего единства, свершившееся еще в дни Святой Пасхи, воспринимается нами как великий праздник, как несомненное и неоспоримое свидетельство того, что воистину воскресе Христос.

Теперь, когда мы снова молимся вместе и приносим Богу друг друга в наших молитвах, епископы наши смогут (в этом я абсолютно уверен!) найти решение всем трудным моментам в отношениях между Москвой и Константинополем.

Константинополь не всегда прав, наверное, не всегда правы мы, но не будем забывать, что неправды наши всё равно меньше, чем Правда Божия, явившаяся во Христе Иисусе, и будем помнить, что именно из Константинополя воссияла нам Она в 988 году, что через Константинопольскую восходит к первой Церкви наша апостольская преемственность. И что именно Вселенский Патриархат дал нам, оставшимся в России, и тем, кто оказался в изгнании, благодатную возможность общаться друг с другом в таинствах единой Церкви Христовой. Я никогда не видел моего дядю, который умер задолго до перестройки, но мы причащались с ним вместе. И так только, через евхаристическую чашу, общался со своими родными не только я один, но десятки тысяч людей. Благодаря Вселенскому Патриархату.

Уверен, что 16 мая 1996 года войдет в историю Церкви именно как день Торжества Православия.

Одна тенденция из того недавнего прошлого, которое мы с такой болью переживали с самого начала Великого поста, приводит меня в смятение. Все без исключения патриархи – Парфений, Игнатий, Илия, а в особенности Алексий и Варфоломей, и вместе с ними архиереи и эксперты вели в течение всего этого периода труднейшие спасательные работы (именно как спасатели во время землетрясения!) А отечественные «православные» публицисты?

Они в это время в газетах коммуно-патриотического толка – в «Советской России», «Завтра», «Русском Вестнике», в других газетах красно-коричневой ориентации и даже в одном православном еженедельнике, что особенно грустно, в рамках предвыборной кампании Геннадия Зюганова на все лады, не переставая, оскорбляли Вселенского патриарха, называя его то турецким, то просто лжепатриархом, то масоном. Оскорбляли Финляндскую Православную Церковь, называя ее безблагодатной, не с болью, а с какой-то жестокой радостью, в восторге и упоении писали о том, что наконец-то эта утратившая веру публика отсечена от Церкви, что теперь наконец мы покончим с экуменизмом и т. п. Один общественный деятель с насмешкой заявил по телевидению: «Да какой это патриарх!