Чтение онлайн

– Ничего я не объясняю, – отозвался Александр. – До нас всё придумали. Нужно вспомнить, за что Церковь назвали когда-то Святой, Истинной. Понятно, если бы всё было как в первые века – люди жизнь отдавали за веру, не имели ничего, молились сутками, жили впроголодь. А что общего у сегодняшних сытых и важных чиновников с первыми, настоящими христианами? Нам они рассказывают о мучениках и праведниках, а сами только о земном заботятся.

Александр ещё делал вид, что сердится, но отец Пётр хорошо знал своего сына и видел, что гнева в нём нет. С самого раннего детства Саша не мог спокойно переносить неправду, даже намёк на лицемерие, но долго злиться обычно не умел. Правда, иногда всё же случалось, что кто-то пробивал его доброту. Тогда Александр словно застывал – мрачнел, погружался в свои мысли и держал обиду долгие годы. Сейчас был не тот случай.

– Пойми, Саша, Церковь – не какая-то корпорация или политическая партия, – сходу вошёл в разговор отец Пётр. – Это даже не обычный живой организм. Да, Церковь – одно тело, где каждый из нас его член, а глава – Христос. Но организм вечный, который уходит на тысячелетия в прошлое и в самое дальнее будущее. И Церковь свята целиком, своим духом и всем своим существом, и лишь самые яркие, светлые и очень редкие её члены тоже могут быть названы святыми.

Отец Пётр заметил, что и матушка, и Фёдор придвинулись поближе. Значит, он взял верную ноту. Впрочем, Александр уже насмешливо приподнял бровь, хотя и не перебивал.

– Конечно, ты прав. Львиная доля нынешних христиан, в том числе и мы с тобой, совершенные грешники. И наши иерархи тоже не из космоса прилетели, такие же люди.

При упоминании космоса сыновья быстро переглянулись.

– Не будем развивать тему их порочности, чтобы не впасть в грех осуждения. Да и что мы знаем о чужой жизни – вспомни житие святого Виталия. Скажу только главное. Каждого из нас можно уподобить горящему угольку – малая искорка света и чёрный камень всё остальное. Так вот, Церковь – эти огоньки и из прошлого, и из настоящего, и из будущего. Разгоришься сильнее – войдёшь в Царство небесное, даже если сделаешь это подобно евангельскому разбойнику в последние часы жизни земной. Потухнешь – выпадешь и из Царства небесного, и из Церкви.

Ты же помнишь примеры из житий святых. Палач, всю свою жизнь проведший на пытках и казнях, мог уверовать в последний день и получить венец мученика, а епископ, прошедший много мук, но испугавшийся в последний момент, терял всё. Не только в праведной жизни, но и в решении умереть за Христа или нет собрана вся наша внутренняя, сердечная, а не разумная, логическая, а потому холодная и ненадёжная, вера.

– Почему ненадёжная? – не вытерпел Александр. – Разве не нужно понимать, во что веришь?

– Конечно нужно. Но понимать – одно, а основывать свою веру на этом понимании – совсем другое. Нельзя нашей логикой, то есть падшим, испорченным разумом доказать ни одну христианскую истину, и самую главную – о воскресении Богочеловека. Рассказать, объяснить, растолковать – можно, а заставить человека отказаться от «не верю!» – никак. Это истина такого порядка, что превышает всё, что знает и может даже теоретически знать всё человечество, вместе взятое.

А логика… Наука важнейшим своим правилом постановила доказывать новые истины через уже известные, разбирать большое на совокупность малых. А если большое – целостное и никак не распадается на части?

– О чём это ты? – вмешался Фёдор. – Что такого большого, чего науке не понять?

– Да много чего. Вот мы часто говорим о сердце и мыслим под ним самую суть, сердцевину человека. И Евангелие постоянно говорит именно о сердце, а найдёшь ли ты там что-то о разуме? Наука – это же про разум, верно? Думаю, что в человеке гораздо важнее его сердцевина, сущность, чем устроение ума. Говоря проще, лучше быть хорошим, чем умным. Поэтому благоразумный разбойник на кресте был достоин рая. Да, он всю свою жизнь совершал страшные преступления – но не потерял до конца это своё доброе устроение. И оно заставило его осудить самого себя на кресте – подлинно, без надежды на какую-либо пользу, а не притворно, – и оно же показало ему ненормальность, несправедливость распятия рядом безгрешного Христа.

И разбойник отправился в рай. Сразу, безо всяких условий. А мудрые фарисеи и саддукеи, которые жили почти безупречной жизнью, разбирали любые споры по Закону Божию и по логике, что получили в награду? Осуждение, за очень редким исключением. Вот куда завела их надежда на логику.

– И почему так? – Фёдор всегда старался докопаться до самых корней. – Ты ничего не сказал о причине, почему сердце важнее разума?

– Не сказал. Здесь уже мои совсем вольные мысли. Смотрите, как в течение жизни меняется разум человека – то остреет, то тупеет к старости. Не говорит ли это о его вторичности? И наши знания, которыми ум питается, чаще всего – выводы из наших или чужих наблюдений.

А что будет, когда мы узнаем всё, да ещё и наш разум заработает в полную, непредставимую сейчас силу? Для чего понадобится нам этот багаж, не превратится ли он в обузу? Например, не благословение ли старческое слабоумие? Может, это освобождение слабеющего разума от лишнего, от знаний, которые совсем скоро станут ненужными? Сердце же, устроение по верным правилам, наоборот, позволяет и новым знаниям, и новым умственным силам влиться в человека, наполнить его без риска «порвать мехи ветхие». Или дать лишнее злому – тому, кто может использовать новые возможности во зло.

– Так что же, опять долой образование? – насмешливо спросил Александр. – Предлагаешь, словно в Средневековье, книги прятать от простецов?

– Вот я и боялся, что не так поймёте мою мысль. Не смогу хорошо объяснить, устал. Я же не говорю о том, что всем нужно делать. Со своими бы грехами разобраться. Просто предполагаю, что разум и все его действительно могучие инструменты менее дороги Богу, чем чистое сердце, которому Он даром даст и разум, и знания, и славу.

– Подожди,– нахмурился Александр, – давай вернёмся к моему вопросу. Ты говоришь, что славное церковное прошлое оправдывает ничтожное настоящее… Но я-то сегодня живу! И мною управляют эти потухшие угольки!

– Не передёргивай. Не совсем уж они и потухшие. Ты меряешь их по святым, потому недоволен. Но согласись, всё же в Церкви гораздо приличнее люди служат и работают, чем в целом в обществе?

– Пожалуй, – нехотя признал Александр, – не хватало, чтобы было наоборот.

– Вот именно. Поэтому можно сказать, что относительно лучшая часть общества в Церкви. Хотя и не идеальная, мягко говоря. Но даже не это главное. Я мог бы и сам привести тебе тысячу примеров, подтверждающих твои слова, но всё равно не соглашусь с тобой. Знаешь почему?

Ты же видишь, насколько Церковь неизменна, консервативна, хранит многовековые традиции! Мы служим по книгам, написанным тысячелетия назад, читаем Евангелие, в которое столько времени не вписывалась ни одна буква! Цитируем и сверяемся со святыми отцами и строго следим, чтобы наше слово, особенно письменное, не расходилось с ними! Да, Церковь часто упрекают в «несовременности», но это защита не только от гибнущего мира, но и от грехов служителей, от нас самих, от падшего гордого современного разума. Священников грехи гложут не меньше, а то и больше, чем других, – это защита тех, кого Господь нам доверил пасти. Священнослужители говорят правильные, нужные и полезные слова, будучи сами грешниками. И в этом великая польза для всех.