Чтение онлайн

— Хорошо. Только мёрзну всё время.

— Ваши сегодня в колхозе.

— А вы?

— Не мой черёд. Поехали Конышев и Давыдов.

— Наверное, скоро я снова буду ходить.

— Справку у вас не требуют?

— Мне врач даёт.

— Так что за болезнь у вас?

— Говорят, простуда. Вечером температура и слабость.

— Может, не стоит на улице?

— Нет, надо дышать. Мне хорошо.

— Вы немножко отстали. По программе уже Тургенев. Хотите, вам книг принесу?

— У меня есть. Я и раньше читала.

— «Отцы и дети»?

— Нет. Это я не хочу.

— А по какой причине?

— Неприятно.

Я рассмеялся.

— Тут уж ничего не поделаешь, этот роман в программе. Хотя я с вами согласен, вещь для Тургенева строгая, без обычной лирики. Мне кажется, вы много читаете.

— Нет, не очень. Раньше читала, а теперь не могу.

— Почему?

— Начну, а кончить не в силах. Или сразу в конец смотрю. Терпения не хватает. Я вообще ничего до конца не умею сделать. Даже картошку почистить. Или какая-то мысль. Придёт в голову, а потом обрывается. Я только сны смотреть до конца умею.

— И часто вам снятся?

— Каждую ночь.

— А что? Например, этой ночью?

— Этой ночью? — Она задумалась, внимательно досмотрела на меня. — Этой ночью мне снились вы.

— Интересно, в каком же виде?

— Мне снился ваш сон.

— Мой сон? Удивительно. Как можно во сне увидеть сон другого человека?

— А я была вами, и мне снился сон.

— Какой же, какой?

— Вам снился мой красный берет. Он был такой яркий, что вы зажмуривали глаза.

Мой лоб внезапно покрылся испариной. Воцарилось молчание.

— Мой красный берет волшебный, — сказала она.

— В каком же смысле?

— Я даже сплю иногда, не снимаю. И тогда прекрасные сны. В берете я чувствую себя хорошо. Но нельзя же всегда в берете…

— Скажите, а то посланье вы тоже писали в красном берете?

— Какое посланье?

— Я, кстати, принёс, как и обещал.

— Какое посланье? — повторила она тревожно.

— Сочиненье на тему «Мой самый счастливый день». Вот оно, держите. Я никому не сказал, и никто не знает.

— Что это, что? — спрашивала она, беспомощно вертя в руках тетрадку.

— Это ваша тетрадь. Вы просили её вернуть.

— Моя?

Она раскрыла тетрадь, полистала и углубилась в чтение. Лицо её стало краснеть. Она бросала на меня быстрые нервные взгляды и снова читала.

— Вот цена шутки, — сказал я с деланной грустью. — Вы даже не помните своего письма.

— Послушайте, послушайте, — быстро пробормотала она. — При чём же тут я…

— Ваша тетрадь, — произнёс я холодно. — На берегу вы просили вернуть и объяснили это игрой воображенья.

— Нет, нет! — сказала она.

— Не понимаю, в чём дело?

— Это не я, не я!

— Послушайте, сколько вам лет? — спросил я с внезапным раздражением.

— Ах, вот что вам надо? — Она вскочила. — Да, мне больше, чем другим! Я второгодница, в седьмом два года училась! Это вы хотели узнать? Зачем вы пришли? Меня уже спрашивали, в больницу хотели. Я не хочу, не хочу в больницу! Где мать, где отец? Пристали с ножом к горлу!

— Поверьте, — сказал я растерянно, — я не хотел…

— Не верю! Я никому не верю. Да, это моё письмо! Хотела и написала! Да, это шутка, проверка! Что вам ещё?

— Перестаньте, Арсеньева…

— Не верю, не верю! Зачем вы пришли? Что вам надо? Я всё равно ничего не скажу!

Губы её тряслись, в глазах вспыхивали искры. Она отступала по направлению к дому, выкрикивая бессвязно:

— И пусть! Прочитайте всем! Ничего не докажете! Это не я, мне не нужно!

Внезапно она споткнулась о корень, выступавший из-под земли, и с лёгким вскриком упала спиной на дорожку. Я кинулся к ней, приподнял за плечи. Лицо её было белым как мел, глаза закрыты. Красный берет свалился, волосы разметались по моей руке.

— Леста, Леста! — бормотал я. — Что с вами?

Безотчётно я приблизился к ней и прижался к холодной недвижной щеке. Прошло мгновенье, но этот миг развернулся для меня в бесконечность. Её хрупкое беспомощное тело, изгиб тонкого стана, холодная щека, неповторимый запах волос.

Глаза открылись. Они глянули с изумлением, потом изумление сменилось блаженным покоем. Глаза вновь закрылись, рука обвила мою шею, и я услышал шёпот:

— Теперь уходи…

— А что, если его назначить классным руководителем? — высказал на педсовете Наполеон, — вот Павел Андреевич жалуется, возраст не тот.

— И возраст, и возраст, — Конышев громко сморкнулся. — Не слушают бармалеи меня. Вот этот, Проханов, вчера из резинки стрельнул. Прям-таки в глаз. Ну какой я классный. И устаю, видит бог, супруга ругает. Моё дело синус да косинус, а не то…

— Вот, — резюмировал Наполеон.

— Николай Николаевич педагог молодой, задорный! — залилась Розалия Марковна. — Он вносит изюминку в дело! И дети его стали слушать. Правда, опыта маловато. Разве можно запанибрата с детьми? Да они сядут на шею!

— Где сядут, там и слезут, — развязно сказал Котик. — Это не мои слова, народные.

Лилечка чистила ногти и украдкой поглядывала на часы.

— А что там с учебным процессом? — вопросил директор.

— Идёт по программе, — ответил завуч.

— Так, значит, на классного?

— Отпустите меня, передайте, — взмолился Конышев, — нет сил!

— Что думают остальные? — спросил директор.

— Назначить, — сухо произнесла Химоза.

— Назначить… — пробурчал директор, — а вот не могу. Инструкция вам известна? Молодой специалист, месяц работает. Не имею права.

— А Гладышев? — воскликнула Розалия Марковна.