Чтение онлайн

Она не вышла встретить его.

— Пожалуйте в гостиную, — сказала горничная, забирая у него пальто, и он направился в гостиную, большую просторную комнату, где на полу лежал белый, цвета неполированного мрамора, ковер — с серо-розовым узором по краям; такие же розы были на больших белых подушках, кроме того в глаза бросались прелестный дрезденский фарфор и обитые ситцем глубокие кресла и диван, смотревшиеся так, словно уже успели изрядно послужить. Здесь царила приятная прохлада, почти не было бьющихся вещей, и в сумеречный весенний вечер света было больше, чем на улице.

Пола поднялась, сияя, и с королевским величием протянула руку. Молодой человек, на которого Питер поначалу не обратил внимания, встал по другую сторону камина.

— Я уже целый час тебя жду, — сказала она, заглядывая в глаза мужу. Однако, даже глядя на него, она его не видела. И он опустил голову.

— А это еще один Мойст, — проговорила она, представляя незнакомца. — Он тоже знаком с Ричардом.

Это был молодой немец лет тридцати с чисто выбритым лицом и черными длинными волосами, зачесанными назад то ли небрежно, то ли неумело, отчего что они постоянно рассыпались, и он нервным жестом изящной руки приглаживал их. Он поглядел на Мойста и поклонился. У него было точеное лицо, но взгляд темно-синих глаз казался напряженным, словно немец не совсем понимал, где находится. Когда он снова уселся в кресло, его импозантная фигура обрела уверенную позу, позу человека, чья профессия — произносить слова, к которым все должны прислушиваться. Он не страдал ни тщеславием, ни жеманством, был от природы чувствительным и довольно наивным и жить мог только в атмосфере литературы и литературных идей. А тут он чувствовал что-то еще, неосознанно чувствовал, и потому терялся. В ожидании, когда начнется беседа, чтобы обрести обычную уверенность, он сидел вялый, напоминая жучка в ожидании солнца, без которого ему не взлететь.

— Еще один Мойст, — с чувством произнесла Пола. — Правда, Мойст, о котором мы никогда прежде не слышали, хотя он живет с нами под одной крышей.

Незнакомец засмеялся, губы его нервно подрагивали.

— Вы живете в этом же доме? — удивленно переспросил Питер.

Незнакомец поменял позу, опустил голову, потом поднял ее.

— Да, — ответил он, встречая взгляд другого Мойста так, словно вдруг увидел что-то чересчур яркое. — Я живу у Лорьеров на третьем этаже.

По-английски он говорил медленно, с причудливой напевностью, но при этом слишком четко выговаривая фразы.

— Понятно. И телеграмма предназначалась вам?

— Да, — с коротким нервным смешком проговорил незнакомец.

— Мой муж, — вмешалась Пола, явно повторяя то, что уже говорила, но теперь исключительно для Питера, — был убежден, что у меня affaire [16] , — произнесла она на французский манер, — с вашим ужасным Ричардом.

Немец коротко засмеялся и опять, мучительно смущаясь, поерзал в кресле.

— Да, — произнес он, глядя на Мойста.

— Ты провел ночь в благородном негодовании? — хохотнула Пола. — Представляя, как я вероломна?

— Нет, — отозвался муж. — Ты была у Мэдж?

— Нет, — сказала она и повернулась к гостю. — Мистер Мойст, кто такой Ричард?

— Ричард, — начал объяснять немец, четко разделяя слова, — мой кузен. — Он бросил быстрый взгляд на Полу, желая убедиться, что она понимает его. Шурша юбкой, Пола как раз прилегла, устраиваясь поудобнее, или лучше сказать, упала на диван, стоявший у камина. — Он живет в Хэмстеде [17] .

— И что он собой представляет? — спросила Пола с живым интересом.

Немец коротко засмеялся. Потом машинально провел ладонью по лбу. И посмотрел прекрасными синими глазами на прекрасную хозяйку.

— Я… — У него снова вырвался нервный смешок. — Понимаете, его стороны я не очень сильно — не очень хорошо знаю. Понимаете, — продолжал он, и было ясно, что теперь он обращается к воображаемой аудитории, — мне нелегко выражать свои мысли на английском языке. Я — я никогда не говорил на нем. Так как я почти не знаю современный английский язык, то буду выражаться на языке эпохи Ренессанса.

— Как мило! — воскликнула Пола. — Но почему бы вам не говорить по-немецки? Мы, наверняка, вас поймем.

— А мне бы хотелось послушать, как говорили в эпоху Ренессанса, — сказал Мойст.

Пола была в восторге от нового знакомства. И никак не могла сидеть спокойно, слушая рассказ о Ричарде. На ней было новое платье насыщенного кирпично-красного цвета, длинное, из блестящей и тонкой ткани, и в уложенные на голове косы она воткнула маргаритки, похожие на пуговички. Ее мужу эта фамильярность пришлась не по вкусу. Но она блистала красотой и казалась на редкость участливой. Правда, он полагал, что за показной добротой и отзывчивостью прячется кошачий эгоизм, душевная холодность.

Она притворялась перед незнакомцем — нет, не притворялась, она и в самом деле заинтересовалась молодым человеком, который был любимым учеником знаменитого современного немецкого поэта и Meister [18] . И занимался тем, что переводил Шекспира. Постоянно пребывая в мире поэзии, он никогда не соприкасался с настоящей жизнью, разве что через литературу, и для него, поскольку он был чувствительным молодым человеком с естественной потребностью жить полной жизнью, это было настоящей трагедией. Поле не стоило особых усилий понять его страдания, и она загорелась желанием помочь ему.

К тому же, ей нравилось, что муж сидит рядом и наблюдает за ней. Она даже забыла, что надо налить чай в чашки. Мойсту и немцу пришлось самим позаботиться о себе, а Мойст налил чаю еще и жене. Он оставался в тени, слушая и выжидая. Беседуя с незнакомцем о «Ричарде», она делала из мужа дурака; как бы между делом, сама того не замечая, делала из него дурака. Его это раздражало, но он привык к подобным выходкам жены. Вот и теперь она была поглощена юным немцем, ошеломленным, изголодавшимся по жизни, сбитым с толку своими литературными занятиями, но, кстати, по-настоящему милым человеком и истинным джентльменом. Она уже видела свою миссию в том, чтобы поддержать его — «в точности как меня — год назад, — с горечью сказал себе Мойст. — Ну, какая из нее женщина? В своем сердце она готова приветить всех, и оно похоже на общий зал в отеле, а не на священный приют, разве что на приют для себя самой, где нет места мужчине».

Наконец незнакомец поднялся и начал прощаться, обещая прийти еще.

— Ну, разве он не прелесть! — воскликнула Пола, когда ее муж вернулся в гостиную. — Он настоящая прелесть.

— Да.

— Он зашел сегодня утром узнать насчет телеграммы. Ах, бедняжка, ну, как не стыдно им было сотворить с ним такое?

— Кто и что сотворил с ним? — холодно переспросил муж, страдая от ревности.

— Литераторы. Берут вот такого молодого человека и сажают его среди литературных богов, как украшение на каминной полке, и он сидит, вроде неприметной безделушки, а молодость-то проходит. Это преступление.

— Значит, надо слезть с каминной полки, — небрежно бросил Мойст.

Однако в душе его стало черным-черно от ярости. Какое ей дело до молодого человека, когда он, ее собственный муж, уничтожен ею? Ему ненавистны и ее жалость и ее доброта, похожие на благодеяние. В этой женщине нет ничего женского. Она и добра и отзывчива, и щедра, но бессердечна, и одному-единственному мужчине не найти в ее душе укромного уголка для себя. Только теперь он начал понимать, кто такие сирены и сфинксы, и прочие греческие вымышленные существа женского пола. Их придумывали не как мечту, они появлялись на свет, благодаря мучительной потребности мужчины излить душу.