Чтение онлайн

Иногда отец приходил ночью и на руках, как маленькую девочку, уносил мать в другую комнату. А потом Салман слышал, что он извинялся перед ней за свое поведение и тихо смеялся. Мать же взвизгивала в ответ, как счастливая собачонка.

И такие перепады случались изо дня в день, пока в одно из весенних воскресений отец после крестного хода не напился до положения риз и не набросился на мать с кулаками. Тогда на помощь поспешил Шимон, который успокоил соседа и уложил его в кровать.

Оставшись с матерью в маленькой комнате, Шимон устало прислонился к стене.

— А знаешь ли ты, что дом покойного ткача возле церкви Булос вот уже полгода как пустует? — спросил он.

Разумеется, матери это было известно, как и всем вокруг.

— Так чего же ты ждешь?

И зеленщик Шимон вышел, не дожидаясь ответа.

— Пойдем же, пока он не пришел в себя! — торопил Салман мать, так и не поняв, куда надо идти.

Мать огляделась, встала, сделала пару кругов по комнате и, посмотрев на Салмана, кивнула со слезами в глазах:

— Идем.

В тот вечер на улице дул ледяной ветер, и над Двором милосердия нависали темные тучи. Мать надела на Салмана два свитера, а себе на плечи накинула пальто. Снаружи соседи Марун и Баракат ремонтировали водосточную трубу. Они видели, как уходила Мариам с мальчиком, но ничего не заподозрили. Зато Самира, жена бензозаправщика, что жила в другом конце Двора милосердия и была в тот вечер занята готовкой, стиркой и прослушиванием радионовостей, поняла все.

— Мои тетрадки! — спохватился Салман, когда они уже подошли к воротам Двора.

Но мать как будто не слышала. Она молча шла вперед, держа сына за руку.

В тот холодный вечер переулок был пуст, поэтому они быстро добрались до дома ткача. Мать толкнула дверь, и они оказались в кромешной темноте, пропахшей плесенью и сыростью.

Мать до боли сжала руку Салмана, и он понял, как она боится. Этот дом и ему показался странным. Длинный коридор заканчивался выходом во внутренний двор под открытым небом. На первом этаже от комнат остались только груды мусора. Окна и двери были выломаны. Погруженная в темноту лестница вела на второй этаж, где и обитал раньше владелец дома.

Салман осторожно следовал за Мариам.

Помещение оказалось большим, но для жилья непригодным. Повсюду лежали кучи хлама, валялась сломанная мебель, газеты и остатки еды. Мать села, прислонившись к стене под окном, покрытым слоем сажи, пыли и паутины и потому пропускающим только тусклый серый свет, и заплакала. Она рыдала так долго, что мальчику стало казаться, будто воздух в доме стал еще более влажным.

— А девушкой я мечтала… — начала она, проглотив конец фразы. Некоторое время мать молча всхлипывала, а потом предприняла еще одну попытку высказаться: — Куда я попала? Я хотела…

Однако и на этот раз она не договорила. Прогремел гром, будто камни посыпались на железную крышу. Перед самым заходом солнца робкий луч пробился сквозь щель между домами и исчез, так и не найдя себе места в этой обители нищеты.

Мать обхватила колени, положила на них голову и улыбнулась:

— Я глупая, правда? Вместо того чтобы ободрить тебя, разогнать страх, я… реву.

Железный желоб под порывом ветра стукнулся о стену, и снова полил дождь.

Салман хотел спросить мать, чем он может ей помочь. Но она снова ударилась в слезы. Потом протянула руку и погладила его по голове.

Мальчик быстро уснул на матрасе, пропахшем прогорклым маслом. Когда он проснулся, темнота вокруг была полной, а снаружи шумел ливень.

— Мама, — испуганно позвал Салман, потому что ему показалось, что ее рядом нет.

— Я здесь, не бойся, — прошептала мать сквозь слезы.

Он сел, положил ее голову себе на колени и тихо запел песню, которую знал от нее.

Мальчику очень хотелось есть, но он не смел сказать об этом матери, чтобы не расстроить ее еще больше. На всю жизнь запомнил Салман этот голод. Он стал для него мерилом долгого ожидания и вошел в поговорку. «Это тянулось дольше, чем мой голодный день», — иногда, уже будучи взрослым, повторял Салман.

— Завтра я вымою окно, — сказала мать и почему-то рассмеялась.

— А свечей здесь нет? — спросил Салман.

— Да, и об этом тоже нужно позаботиться, — внезапно оживилась она, как будто ей на ум пришла какая-то идея. — У тебя хорошая память?

Салман кивнул, и мать продолжила, хотя не видела его в темноте:

— Тогда поиграем. Итак, завтра мы принесем старые тряпки…

Теперь была его очередь:

— Мы принесем старые тряпки и свечи.

— Мы принесем старые тряпки, свечи и коробок спичек, — подхватила мать.

И уже поздно ночью, лежа на ее руке и не в силах открыть глаза от усталости, он слышал сквозь сон ее смех и голос:

— …И для всего этого нам понадобится грузовик.

Дождь ритмично стучал в оконные стекла. Салман прижался к матери. От нее пахло луком. Мариам каждое утро готовила мужу луковый суп.

Давно он не спал так крепко.

Мать Нуры, порой державшая мужа за неразумного мальчишку, безропотно повиновалась ему, когда дело касалось дочери. Казалось, в этих случаях она трепетала перед ним больше, чем ее маленькая Нура. Любое ее решение имело силу лишь при условии, «если папа не против». А без благословения отца все всегда кончалось плохо.

Так случилось и в тот день, когда Нура в первый и последний раз сопровождала дядю Фарида, сводного брата матери. Это был красивый мужчина. Лишь много лет спустя Нура узнала, что именно в те дни дядя Фарид стал банкротом. Но тогда ничто не выдавало в нем человека, пережившего катастрофу.

Три магазина текстиля, которые он унаследовал от отца, разорились и были проданы с молотка. Фарид обвинял родителя в неправильном ведении дела, говорил, что тот постоянно вмешивается в процесс производства со своими старомодными идеями и тем самым препятствует прогрессу. Отец Фарида, великий Махаини, лишил его за это наследства. Но разве настоящему жизнелюбу можно испортить настроение такой мелочью?

Поскольку дядя Фарид учился в лучших школах страны, имел хорошо подвешенный язык и изящный почерк, он освоил редкую профессию ардхальги — составителя прошений. В Дамаске середины двадцатого века больше половины жителей не умели ни читать, ни писать, а современное бюрократическое государство даже для самого ничтожного запроса требовало строго установленной формы. Любая бумажка принималась, только если была составлена надлежащим порядком и заверена множеством обязательных штемпелей и печатей, словно власть таким образом стремилась завоевать уважение граждан, склонных к анархии и беззаконию из-за своих бедуинских корней.

В Дамаске шагу нельзя было ступить без заявления, ходатайства или прошения. «Если твой сосед — чиновник, здоровайся с ним в надлежащей письменной форме, может, тогда получишь ответ», — шутили горожане.

Им отвечали, что бюрократия необходима для лучшей работы государственного аппарата. Позволь речистым сирийцам подавать запросы в устной форме, и любое прошение разрастется до бесконечной истории, с многочисленными вставками и лирическими отступлениями. И помимо всего прочего, такую историю не заверишь печатью.